Hungry eyes

      Хёнвона никто не тревожил. Даже рано утром ушедший Минхёк вёл себя очень тихо с самого пробуждения и до того момента, как входная дверь за ним мягко закрылась. Эта вроде бы достаточно деликатная сторона старшего брата одновременно и радовала и начинала пугать — Хёнвон хоть и стремился к одиночеству, но всецело его боялся, когда оно настигало его вот так врасплох, с распростёртыми объятиями. А еще, кроме брата и некоторых родственников — временами — Хёнвоном никто с недавних пор не интересовался. Он постепенно потерял все связи.       У школьных друзей была новая студенческая и очень бурная притом жизнь, у кого-то из них вовсе не было времени зависать в социальных сетях постоянно, чтобы поддерживать хоть какое-то общение с человеком, буквально запершимся в четырёх стенах, поэтому если они и вспоминали о нём, то только чтобы спросить, не случилось ли чего-то нового, и, возможно, позвать куда-нибудь ради приличия. От Хёнвона уже и не ожидали согласия, потому что он каждый раз говорил свое бескомпромиссное «нет» в ответ на любое предложение. Почему он так делал, никто точно понять не мог, но каждый замечал одно — парень пребывает в депрессии и не спешит оттуда выбираться даже навстречу протянутой руке помощи.       Хёнвон не видел своего будущего ни в обычных вещах, ни в новых открытиях. Он решил, что ввязавшись в жизнь, какой она была в суровой действительности, вдоволь нахлебался так, что хватит на несколько поколений. Впрочем, думал он порой, их род вымрет совсем скоро, и дело даже не в том, что продолжить его в самом классическом варианте помешает его с Минхёком нетрадиционная ориентация. Ни он, ни Минхёк просто не могли построить семью, в которой был бы кто-то, помимо них двоих, чем они с одной стороны, помогали друг другу, защищая от неизвестности, а с другой — нещадно мешали вырваться из замкнутого круга. Вместо того, чтобы преодолевать трудности и жить независимо от кого бы то ни было, они продолжали держаться за руки, по инерции, от безвыходности ли, не от большого желания всегда быть рядом уж точно. По крайней мере со стороны Хёнвона всё было именно таким: теперь уже слишком искусственным, душным и не таким уж равноценным.       Даже уходя вот так каждое утро, Минхёк слишком много давал Хёнвону. Всю эту заботу в больших делах и в мелочах, желание быть как можно ближе и вместе с тем стремление не разрушить хрупкое и даже кажущееся равновесие. Всё, начиная материальным и необходимым, заканчивая не менее значимым — эмоционально неравнодушным, которое Хёнвона тяготило больше день ото дня. И всё то, чего так бы хотел абсолютно любой человек и чего не различал Хёнвон, с момента выписки было у него в достатке, если не в избытке. И этого он никак не принимал.       Вернее, принимал лишь отчасти как что-то не такое уж и нужное, чему не дал бы высокую цену, а уже остальное усердно игнорировал, не зная, да и не пытаясь узнать, как можно расплатиться справедливо. По его собственной справедливости Минхёку не стоило бросаться в огонь во спасение того, кто сам этого не желал, не стоило делать вид, будто всё по-прежнему или почти не изменилось, не стоило ждать особенной благодарности от человека, который не в состоянии проявить силу чувств. Хёнвон ведь не был виноват в том, что был или стал таким, проблема в неоправданных ожиданиях, только и всего.       Никто не виноват в том, что самое большое и глупое ожидание детства — это призрачное будущее, которое точно губка впитывает в себя и собственные мечты, и чужие требования, превращаясь на столкновении их в несбыточную фантасмагорию. Нужно понимать, ничто не будет даваться легко, а если так, то… Это явно не то, что заслуживает внимания. ___

      Вариантов в арсенале было не много: терпеливо молчать или отстаивать себя всеми возможными способами. Зная строгость и консервативность отца, Хёнвон нехотя выбрал первое, хотя и очень желал кричать в ответ на каждое слово. Или просто удавиться на зло всем.       — Отпусти, — дернулся Хёнвон, когда после очередной нотации он в сопровождении отца оказался у дома, тот довольно крепко держал его под локоть по пути от машины до самой двери, отчего было и стыдно и мерзко.       — В комнату, живо, — скомандовал взрослый, и мальчишке не оставалось ничего, кроме как повиноваться.       Там, в его с Минхёком убежище, было всё же лучше, чем под постоянным контролем вне его. Конечно, он не мог просто упрямиться на глазах у всей семьи после того, как поставил перед фактом — он не такой, как другие парни, ему не нравятся девушки, и теперь боролся мало того, с непринятием, так еще и презрением. Выносить такое ни в одиночестве, ни на виду у осуждающих нелегко, и он чувствовал себя словно в тюрьме практически с утра до вечера каждый божий день, начиная с того самого момента.       Минхёк еще не вернулся, и все их общие двадцать квадратных метров принадлежали пока ему одному. Учитывая то, что он не мог погулять или пойти к кому-нибудь из друзей в своё законное свободное время, а значит, был вынужден постоянно находиться рядом с семьей, и это было весьма неплохо. Нет, это было почти хорошо, потому что в такие моменты Хёнвон мог лечь на свою кровать, включить любимую музыку и закрыть глаза, ничего никому не объясняя и не показывая, каким он должен быть или какой есть на самом деле, что выматывает и унижает более всего остального. Потеряться же в кратковременном уединении и удовольствии стало своеобразным выходом, когда он мог не просто проглатывать всю обиду, так и не высказав в полной мере, а выдохнуть, оставшись в покое, безмолвно всё то, что он чувствует к отцу и брату и, наверное, всему миру тоже. И от того ведь, от самого чувства, не сбежать.       Да, Хёнвону, по правде, с каждым днём мысль о побеге из дома казалась привлекательнее, но лишь в фантазиях, поскольку податься ему было некуда. Можно ли рассчитывать на ничего не подозревающих друзей, если до сих пор полагаться можно было лишь на старшего брата, что вопреки надеждам, всё зная и понимая, не поддержал? Вряд ли бы Хёнвон решился рисковать больше того, что уже сделал, всё-таки лишиться шанса на относительно лучшую жизнь — это не то, что входило в его планы, только родителям было не объяснить, что их ребёнка не подменили и перекраивать его не следует. Они просто посадили его под домашний арест, будто это могло бы что-то изменить, и чего, разумеется, не происходило ни в семье, ни в голове Хёнвона тем более. Мальчик хотел выбраться из сковывающих его душевное состояние обстоятельств, а в итоге только и окунался в попрёки и откровенное недовольство им таким, хотя и не сделал в сущности ничего, за что можно было бы осудить.       Из-за того, что общество недостаточно терпимо к тем, кто отличается от большинства, родители братьев не готовы были бы примириться с их взглядами на жизнь, они настаивали, поведение Хёнвона неправильно, ошибочно и недопустимо. Тот же в свою очередь, озлобился на Минхёка, как на человека, который его искренне любил и в то же время не сделал ничего, чтобы его не унизили. Только продолжал утешать один на один, от чего было лишь больнее.       — Я вернулся, — входя оповестил Минхёк, но Хёнвон продолжал делать вид, что поглощен музыкой и не слышит.       Отец наверняка успел промыть старшему мозги, пока тот заходил в дом после учебы — младший сын сейчас повод для разговоров номер один.       — Ты как?       Хёнвон не ответил и на это, а в комнате повисла тишина на несколько напряженных минут.       Общая атмосфера оставляла желать лучшего. Было бы не так обидно, не имей братья хороших отношений всю свою жизнь. Вот к чему в итоге привела откровенность и отсюда уязвимость, которой и пользоваться необязательно — только чуть тронь, и всё разрушится вдребезги.       — Хёнвон…       Тот лишь поправил наушники, не обращая внимания на попытки брата наладить контакт, чувствуя, что и сам делал больно таким образом.       — Послушай, — чуть громче продолжил Минхёк, всё-таки понимая, что его слышат. — Прости отца и пойди ему навстречу. Ты же знаешь его, ему трудно принять… Он просто не осознал…       — Просто что?       Наконец Хёнвон со всей дури сдернул с себя наушники и кинул плеер в сторону, сам поднялся и метнул злой взгляд на брата.       — Не осознал? Хочешь сказать, что он правильно поступает?       Они пытались донести друг до друга разные мысли и хотя оба понимали и сам этот факт, на уступки идти не собирался.       — Если бы ты не был таким резким, ему легче было бы свыкнуться с этой новостью. Он же не отказался от тебя.       Хёнвона словно парализовало на несколько секунд, пока он пытался набрать воздуха в легкие и потом сорваться, давая волю всему, что, казалось бы, улеглось в нём, пока он был один.       — Он не отказался от меня, потому что он не сказал этого?! Ты не знаешь, что мне приходится выслушивать! Ты не слышал его, ты не видел его глаза… Ты не знаешь, это намного хуже…       На последних словах голос Хёнвона начал дрожать, будто он был готов вот-вот заплакать, но он не сделал этого, потому что Минхёк молчал. Словно всё, из-за чего Хёнвону приходилось несладко, только его дело, его чувства, его слова в бесполезной дискуссии, и он сам в себе колышет эти страсти, преувеличивая чужой вклад.       Не его нечем было поддержать, не раздутый как мыльный пузырь масштаб конфликта давил на него исключительно со стороны родителей. Это Минхёка он потерял, ради него не мог и заикнуться о том, что тот скрывает так же, как скрывал он, пусть и хотелось глядя на его смешные попытки загладить вину. Хотелось именно на него выплеснуть весь гнев, ударить его от души за себя и за них обоих, чтобы он перестал обманывать и хранить надежду на то, что с ним такого не случится… Нельзя обезопасить себя абсолютно от всего одним лишь молчанием. Невозможно всю жизнь быть тем, кем ты не являешься.       — Больше нечего сказать? — прошипел Хёнвон, так и не расплакавшись, на что, как и думал, не получил никакого ответа.       Он прошёл к выходу, ударив Минхёка плечом, и не заговаривал с ним о себе и своих переживаниях вплоть до злосчастной аварии.

___

      Без Минхёка Хёнвон не представлял своей жизни и после всего случившегося. Не пытаясь вернуть утерянное в них двоих, он упрямо настраивал себя на то, что всё равно ничего не исправить, и продолжал угрюмо сосуществовать. Со стороны это выглядело так, будто Минхёк дарил ему все возможные сокровища и дарил намного больше, чем Хёнвон мог бы унести, излишки выбрасывались, хотя обоим было безумно жаль ими не воспользоваться и, однако, даже не передать кому-то еще. По правде, Хёнвон совсем не интересовался личной жизнью своего брата, как и не посвящал в свою, совершенно пустую и жалкую. И он предполагал, расскажи он о том, что пережил год назад, Минхёк бы его не понял. Хёнвон сомневался в том, смог бы вообще кто-то понять его. Ни одной живой душе, вероятно, он не доверил бы ту часть себя с прилагающимися к ней подробностями.       Сначала со смертью родителей в Хёнвоне стало погибать всё связанное с ними горько и надрывно. В тот момент в его голове и душе перемешалось всё до такой степени, что спустя время он и не помнил, как развивались его переживания, как ранили и как затихли. Затем он обратил внимание на собственную проблему, на своё неестественное человеческое увядание. Минхёк рядом изредка передавал ему сумрачное стремление держаться за него, понемногу тянуться, поднимаясь со дна, но там, на поверхности за ярким светом не оказалось ничего. Его холодило от любой беглой мысли, не связанной с трагедией, из-за любого прогноза он мог впасть в оцепенение и отчаяние, которое заглушало всё остальное. Только с появлением Чангюна в Хёнвоне проснулись страх, желание и желание этого страха держаться, как за спасительную нить хвататься, чтобы не упасть снова. Именно такой хладнокровный и жесткий человек мог дотронуться до сердца Хёнвона и не отпрянуть. Поэтому-то Хёнвон долгое время не испытывал к нему ненависти или отвращения.       А потом зародилось что-то другое на границе понятий. Чангюн исчез ровно так же, как и появился, внезапно, стремительно, без особых к тому комментариев, потому, очевидно, что имел свои собственные цели и затем их исчерпал. И вроде бы нет повода для сожалений, отнюдь, Хёнвон должен был ощутить освобождение после пережитого, но его уход дал обратный эффект, награждая парня тревогой, скукой и большой обидой на человека, который позволил себе с ним так много и который преследовал его в самых разных снах.       Хёнвон часто проверял, не затянулись ли шрамы, осталось ли от него хоть что-то. Все те раны, нанесенные Чангюном, были так аккуратно выведены им, расчетливо и правильно, будто он точно знал, как нужно действовать, чтобы по прошествии времени они исчезли. Хёнвон не был уверен, нравилась ли ему именно его кровь, любил ли он причинять боль всем без разбора, но то, как Им наблюдал за каждой стекающей капелькой крови и реакцией самого парня, выдавало в нём хищника, которому это жизненно необходимо. Пусть и больно, приятно осознавать, что он нужен не в самом привлекательном облике и не в самый лучший период жизни. Горько-сладкие моменты зависимости сближали их, наверное, лучше любых разговоров. Слова часто могут обмануть, но вот действия, тем более такие, сравнимые с ритуальными, показывают суть. Вот что показала Хёнвону их связь: ему не нужно, чтобы его беззаветно любили, он хочет быть нужным тому, кто нуждается в нём безумно и необъяснимо.       В очередной раз Хёнвон, будучи один дома, прошел к окну, через которое лился чистый утренний свет, и стал рассматривать свои руки, бедра, живот. Кроме бледной, достаточно здоровой кожи он ничего не видел, и так хотел расцарапать её, чтобы снова впасть в состояние надломленности и угнетения, чтобы его организм сконцеирировался на выживании, а разум затуманился и не беспокоился бы больше ничем.       Хёнвон не знал, как сделать это правильно, и определённой смелости ему явно не хватало. Если бы Чангюн прежде, чем уйти, научил жить в его отсутствие, то Хёнвон обязательно бы попробовал и это. Всё, что угодно, лишь бы не так, как сейчас, думал он, и провожал статичные картинки за окном в сменяющихся красках дня.       Он читал книги и выходил из дома не больше чем на полчаса. Он не хотел знать много об окружающем, ему вполне хватало того, что он успел заметить: в этом районе было не многолюдно, в доме справа от их жила пожилая семейная пара, а слева недавно переехавший сосед примерно их с Минхёком возраста, которому не хотелось попадаться на глаза. Случаи, когда в отсутствие Минхёка кто-то приходил в их дом, можно было сосчитать по пальцам, так что Хёнвон действительно не был встревожен чьим-то вниманием, живя так, как, видимо, того и заслуживал. И он, конечно, не ждал, что кто-нибудь придет к нему и вдруг всё изменит.       Два по полудню, до прихода брата несколько часов. Хёнвон долго раскачивался и вот, наконец, решил немного убраться в гостиной, чтобы занять руки. Он вытирал пыль с полок, неторопливо и задумчиво приподнимая каждую стоящую на них вещь. В основном его с Минхёком школьные грамоты в рамках под стеклом, потому что именно так хранила их мама и хотел оставить теперь старший брат. Ничего выдающегося, как казалось Хёнвону, в них не было, но при взгляде на них сердце щемило, и становилось почему-то горько. Всего их было около десяти штук, и на седьмой, особенно памятной, его руки ослабли от испуга, и он уронил её на пол.       Звонок в дверь оповестил о нежданном гостей.       Немало растерявшись, Хёнвон не понимал, что делать — пытаться собрать осколки, разлетевшиеся по полу, или посмотреть, кто мог пожаловать. Он бы без удовольствия показался, кто бы там ни пришёл, и, возможно, было бы лучше притвориться, что дом пуст, но то ли разбившийся символ воспоминаний, так гадко раскиданный мелкими осколками, его угнетал, то ли взыгравшее чувство приличия заставило, помедлив, всё-таки подойти и открыть, не глядя, для непрошенного гостя.       Как ни странно, Хёнвон даже не успел пожалеть о том, что решился, потому что искренняя реакция его беспощадно выдала.       — Здравствуй, — спустя, казалось, целую вечность, сказал Чангюн, и хотя Хёнвон слышал именно его удивительный голос, не мог поверить, что перед ним был действительно он.

___

      Госпожа Ли пыталась смягчить ситуацию, не одобряя, но всё же допуская, что её младший сын не болен, не умирает и не совершает преступления. Другое дело отец, для которого сын вмиг стал объектом порицания, критики и наказаний, он постоянно, как только у него появлялось время, проводил беседы, переходившие в скандалы, дабы выяснить причину и устранить дурные мысли отпрыска. Эти неладные во всех смыслах убеждения могли бы опозорить и Хёнвона и всю его семью, а господин Ли ни ему, ни себе бы этого не простил.       — Если я узнаю, что ты хоть раз… — мужчина начинал закипать, стоило ему представить то, что он имел в виду, высказывая сыну. — А я узнаю, уж поверь, то всю оставшуюся жизнь ты проведешь взаперти!       Хёнвон внимательно смотрел в родительское лицо, на яростные, гневные, глаза в обрамлении мелких морщин и выплевывающий такие жестокие слова рот, еле сдерживая слёзы. Он уважал своего отца, но в такие секунды искренне ненавидел. А ещё тоже злился, потому что не заслуживал подобного отношения, но унижаться, пусть и в угоду своему отцу, он не собирался. Почему он вообще не должен быть собой? И кем тогда? Чужой марионеткой?       — Я ещё ничего не сделал! Что ты хочешь от меня? Чтобы я в конце концов умер в одиночестве?       Отец весь напрягся и с силой ударил раскрытой ладонью по столу. Хёнвон вздрагивал всякий раз, когда он так делал, потому что ждал, что тот ударит его, и видно было, как он хотел, однако, ни разу не поднял на него руку. Мужчина мог потрясти его за плечи, толкнуть, прижать к стене и повышать голос в ярости, но бить — никогда.       Зато он регулярно забирал мальчика из школы, запирал в доме и проверял его телефон, читая все его переписки и не оставляя личного пространства подростку, которому только это и было нужно.       Уж лучше бы, думал Хёнвон, отец хорошенько побил его, выплеснув всю свою злость, но в конце концов оставил в покое, поняв, что он не изменится. Потому что он не хочет и не станет другим, и неважно, что он как ребёнок еще находится по родительским крылом, только ему одному решать, что он будет или не будет делать.

___

      Этот мужчина ему понравился сразу. Позже он это понял, но очаровался им с первых секунд. Почему же? Не тот вопрос, на который Хёнвон ответил бы быстро и полно. Почему вообще какие-то люди нравятся, а другие нет? Дело отнюдь не только во вкусах и предпочтениях, которых может и не быть вовсе. Суть в сигналах, подтверждающих, что конкретный человек задевает струны души, а то и беспощадно рвёт их, не подавая виду. Это просто происходит, и всё, и объяснять это не имеет смысла.       Так что Хёнвон думал о Чангюне? Он видел прежде всего сильные его качества, его мужественность и в то же время обаяние в манерах, в его речи, сдержанной, но настолько точной, что бы он ни говорил. Голос его был запредельно красив и приятен, и он мог позволить себе говорить им самые ужасные вещи абсолютно безнаказанно, но далеко не это делало его таким недостижимым в глазах смотрящего. Помимо красоты, не шаблонной и не очевидной, в нём ощущалось множество тонких острых граней, о которые было легко пораниться. Чангюн мог не заметить его в толпе других людей, и зная это, Хёнвон ощутил бы отверженность как нельзя сильно, а мог сделать так, как сделал — и Хёнвон всё равно оказался бы поверженным. Ясно одно: Хёнвон всего лишь его добыча.       И возможно, не главное блюдо.       Именно потому всё в Хёнвоне выдавало и изумление, и опасение, и томительное беспокойство. Он попросту не понимал, как нужно реагировать.       — Здравствуй… — оторопело ответил он.       Это был тот единственный Чангюн, который выглядел и говорил, и что более опасно — делал что угодно как дьявол. На нём был черный костюм и белая, расстегнутая на несколько пуговиц сверху рубашка, будто бы едва распахивающая его скрытые ранее намерения. Он чуть улыбнулся уголком губ, рассматривая Хёнвона с головы до пят и обратно, потому что таким он его ещё не видел. Ему впервые не приходилось смотреть на него сверху вниз, и всё же он смотрел свысока.       — Позволишь войти?       Конечно же, Хёнвон не посмел бы не воспользоваться такой чудовищно удачной возможностью увидеть Чангюна вновь. Всё происходило, точно во сне, в слегка замедленной съемке. Не в первый раз младший замечал за собой, что рядом с Чангюном он словно под запрещенными препаратами и не совсем владеет собой. Впрочем, сейчас он владел собственным телом куда лучше, чем в их последнюю встречу, мог даже самостоятельно отойти, приглашая его внутрь и переминаться с ноги на ногу, в тайне слегка держась о стену одной рукой. А стоило спросить быть увереннее и спросить тверже.       — Почему… Ты здесь?       Прежде чем ответить, Чангюн наскоро оглядел помещение, в котором оказался, и опять вернулся вниманием к Хёнвону.       — Посмотреть на тебя.       От этих слов перехватило дух. И все же не стоило подавать виду, потому что еще было не ясно, зачем Чангюну это нужно, особенно сейчас, особенно когда Хёнвон мог не только вздохнуть нервно, но и позволить ему заставить себя задыхаться от одного его присутствия.       — Ты выглядишь иначе.       — Это разочаровывает?       Чангюн покачал головой.       — Нет.       — Тогда как?       Гость отвернулся, неспеша прогуливаясь по коридору и невзначай разглядывая элементы обстановки, на самом деле, вовсе его не интересовавшие, и всё-таки не спешил объясниться.       Напряжение отчего-то возрастало, поражало Хёнвона в болезненные мишени, и ему казалось, что долго он не выдержит, того и гляди упадет из-за ослабевших ног. Ему захотелось пить и открыть окно, но вместе с тем он почти не мог шевелиться, как задурманенный смотря на знакомый силуэт.       — Давай присядем, — выдавил из себя Хёнвон, с большим усилием догоняя Чангюна и провожая до гостиной. Он указал ему на небольшой диван, расположенный в центре комнаты, и сам занял место с краю, едва не дрожа.       Существовало не так много предположений относительно того, что произойдет в следующий момент. Чангюн всё еще походил на того себя, но вот как он собирался поступить теперь, когда и так пошёл на нечто непредсказуемое. Они долго молчали. Они молчали так, будто для этого и встретились однажды, чтобы что-то в той недосказанности почувствовать, отыскать, собирая по крупицам нечто необыкновенное, нечто тяжёлое, даже неподъемное, зашифрованное и манящее. Оно бы могло остаться секретом и умереть с ними, но ведь не для того Чангюн разыскал Хёнвона — раздразнить и оставить всё как есть.       — Ты нашёл? — вдруг спросил Чангюн.       У Хёнвона не получалось смотреть на Чангюна неотрывно, его смущала собственная заинтересованность, твердившая ему «следи за каждой деталью, запоминай, потому что другого шанса может не представиться». Но такая внезапная смелость не совсем то, к чему он способен быстро адаптироваться. Вопрос не на шутку заставлял нервничать, и всё же воспоминание нахлынуло неизбежно.       «А для чего просыпаешься ты?» — вот что спросил Хёнвон у Чангюна в их последнюю встречу. Тогда у младшего отняли то малое, что еще поддерживало интерес к жизни, а может, это был совсем не он…       Чангюн наверняка хотел услышать жизнеутверждающий ответ, убедиться, что для беспокойства нет причин, но вот напряжение, тонкой проволокой рассекающее между ними пространство, провело электрический ток, стоило его коснуться поднятой темой. Хёнвон невольно закусил губу и уставился в пол, начиная мелко дрожать, как от знакомого уже холода, потому что нет, ожидаемо не нашёл и так же очевидно желал не того, что ему на самом деле полагалось. Не оторванное от реальности состояние эйфории рядом с человеком, довольствующимся чужой болью и всяческим её выражением; не атипичная забота с привкусом жестокости и ощущением стальной тревоги; не чье-то превосходство и его ничтожность на кончиках испачканных пальцев. Всё очарование этих запретных чувств лихо сменялось гулким опустошением и никакие воспоминания не были способны поддерживать искусную иллюзию в том великолепном витринном состоянии, каким оно виделось до его прямого употребления. Так был ли настолько сильным голод, которым они аргументировали свою связь?       Почти перестав дышать, Хёнвон еле сдерживал слезы, и у него уже не было сил возразить, как он воспротивился отцу, просто не было самой причины конфликта.       Он не мог вымолвить и слова, тогда Чангюн взял его за руку, аккуратно поместив её между своих ладоней. Отчего-то захотелось плакать навзрыд.       — Как твои шрамы? — старший выдохнул на холодную бледную кожу, будто согревая на морозе, но делал только хуже, потому что Хёнвон с трудом поднял на него затравленный взгляд и не удержал слёз. — Затянулись?       — Не все… — прошептал он, говоря о шрамах явно не на коже, а о тех, что гораздо глубже.       Всего взмах руки разделял их, но они почему-то не становились ближе. Ток между ними поймал вспышку и устроил пожар, ожоги планомерно покрывали всё тело, и оно уже не болело с прежней силой, крича сознанию о спасении, а тихонько тлело, обугленное, готовое вот-вот рассыпаться. И это страшнее любого сна.       Чангюн ждал этих слёз, он почти никак не изменился в лице, наблюдая за отчаянно стекающими по щекам дорожками. Он долго, без нежности, но и без резкости, смотрел на Хёнвона, как и хотел, и молчал, позволяя моменту наступить. Такому моменту, когда сказал бы, по-видимому, то, ради чего пришёл и чем смог бы разорвать тонкую, еле заметную, но режущую болью связь.       — У меня есть жена, — сразу твердо начал он, — и сильное давление поста, который я занимаю. Но у меня уже нет того, что пока есть у тебя.       Он поднёс руку Хёнвона к его же груди, в которой часто билось взбунтовавшееся сердце. Это безумство, беспрерывно качающее кровь, Хёнвону хотелось вырвать и отдать Чангюну просто так, даже если бы он довольствовался им лишь мгновение.       — П-почему…       — Хёнвон…       Старший чуть придвинулся и обхватил ладонями заплаканное лицо, смотря в самую душу дьявольски человечно.       — Постарайся понять. Я не так ужасен сейчас, я не жесток. У кого-то из нас должно быть по-другому. Пусть это будешь ты.       Младший ещё не понимал, он вряд ли бы под напором эмоций смог понять в такую минуту, что же такое сделал Чангюн. Всё же почему вернувшись, он уходил и ставил ли этим самым точку. Мучили обрывочные мысли: как же поступить и что сделать, чтобы остановить и его и то, что он пытался совершить? Что сказать, как себя повести? Хёнвон никогда не был в подобной ситуации, скорее всего, она до тревожного уникальна, и он, предчувствуя это, впадал в отчаяние, рассыпаясь у Чангюна на глазах. Его слёзы не исцеляли и не помогали разжалобить жесткие намерения Чангюна насмотреться вдоволь на угасающее пламя и уйти, оставив догорать. А был ли он уверен, что есть кому сохранить очаг? А хотел ли он знать это? Так или иначе, это имело значение только для каждого в отдельности, но не для них обоих, о чем старший, возможно, уже не сожалел.       Он выдержал столько, сколько, по его мнению, было необходимо, пока Хёнвон не потерялся окончательно в том, что на него обрушили. Чангюн мягко проводил кончиками пальцев, очерчивая скулы и спускаясь к подбородку, но не касаясь манящих губ. Хёнвону только и нужно было узнать, что всё это какая-то неудачная шутка, розыгрыш в честь его возвращения, и отныне что-то изменится кардинально, что эти взгляды и прикосновения возродят в нём нечто хорошее, но этого не произошло. Стоило ему дотронуться до чужих пальцев, как Чангюн отпрянул и ушёл, никак больше не прощаясь.       Звук шагов оборвался резко.       Всего за каких-то несколько секунд мираж исчез, дверь захлопнулась, обрывая и без того тонкую нить, Хёнвон остался в прежнем положении. Не сумев остановить и доказать прежде всего самому себе, что в его силах изменить ход событий, он затих и уже не чувствовал ничего. Слёзы постепенно высохли, дыхание выровнялось, как и пульс. Прошло около получаса, небрежно бросив взгляд в сторону, он увидел мерцающие всплески битого стекла, которыми ознаменовалось его нынешнее состояние. Особо не размышляя над тем, как и что делает, он прошёл к тому месту и присел на пол, положив раскрытые ладони на мелкую крошку. Сгребая понемногу к центру разбросанные осколки, он хотел привести в порядок то, что единственное из всего оставалось важным: счастливое детство в их большом светлом доме, игры со старшим братом и разговоры обо всём. Его тогда ещё дружная семья; ссора с отцом; погибшие родители, потерянные возможности; наконец снова он и его брат. Одни на всём свете, и больше нет ни души.       И никого с пронзительным взглядом, глубоким окутывающим голосом и черной как смола душой, будто никогда и не было.