Hungry eyes

      Голоса одногруппников не раздражали, напротив, понемногу убаюкивали, когда Минхёк положил голову на скрещенные ладони и закрыл глаза. Он ни на чем особо не концентрировал свои мысли, просто плыл по их течению в кои-то веки и пытался немного отдохнуть от суеты, что осталась позади и что уже вновь собиралась нагрянуть через каких-то несколько минут. Учеба в университете, такая, какой она и должна являться, со всеми своими хлопотами, заботами и радостями, предстала перед ним совсем недавно, и он вроде бы начал её понимать, принимая и даже иногда наслаждаясь ею, раньше у него на это не было никакого времени, да и, скажем прямо, самого желания. Это справедливо, ведь учеба — последнее, о чем будешь думать, выживая и отчаянно стараясь спасти близкого человека. Теперь же, прожив все трудности от и до, шанс на спасение можно было дать и себе, найдя свой новый смысл. Лишним это бы не стало уж точно, если бы он всё-таки взялся за это основательно, а погружение в повседневность в самом традиционном смысле было бы отличной и самой доступной из всех попыткой.       — Минхёки-хён…       Шёпот так мягко позвал его, что он вряд ли бы дрогнул, даже если бы очень чутко спал. Немного поленившись, Минхёк все же поднялся и с подобием внимания, сонно, посмотрел на обладателя голоса, который держал в руках два картонных стаканчика с напитками — кофе, о чем говорил быстро распространяющийся аромат.       — Разбудил?       Минхёк помотал головой и отодвинулся, освобождая место рядом с собой, после чего ему вручили один стаканчик, и исходящий от кофе пар потянулся к его лицу. Он ещё не успел отпить, а всем телом уже ощутил тепло и частичку уюта, приятно окутывающую его в самый обычный и ничем не примечательный день.       — Ничего, — залепетал он, поднося латте ближе к лицу, чтобы продлить наслаждение запахом. — Не стоило дремать на перемене, от этого только хуже.       — Ну, — пожал плечами его друг, — ты всегда можешь поспать прямо на паре. От себя могу предложить нарисовать на твоих веках глаза, у меня неплохо получается.       Не удержав смешок от представления настолько глупой сцены, Минхёк чуть не разбрызгал кофе. Было бы неловко, разлей он напиток на себя и тем более на всё вокруг, но, кажется, даже в такой ситуации у Чжухона нашелся бы способ всё уладить, что не дало Минхёку поводов для беспокойств и лишь больше расслабило в его компании. Этот жизнерадостный и оптимистичный парень и всё, что он делал, было, пожалуй, одним из того немногочисленного, что Минхёк действительно ценил в данный период жизни.       Чжухон, без преувеличения, был самым что ни на есть настоящим человеком, другом и просто тем, с кем хотелось быть таким же: лёгким, отзывчивым, надежным и открытым. Но как бы Минхёк ни стремился стать лучше рядом с ним, имел и то в своей душе, чего раскрыть ему не смог бы и под страхом смертной казни.

___

      Чжухону было совсем необязательно знать, что, вообще-то, Минхёк не большой фанат кофе. Минхёк не то чтобы ненавидел его вкус или запах, но не любил и не пил вплоть до того дня, когда Чжухон предложил ему, и это стало чем-то вроде повода пообщаться поближе. Поначалу Мин просто не хотел быть грубым и обижать того, кто проявил к нему интерес, пока он жил абсолютно без какого-либо энтузиазма. А потом уже не желал лишать себя редкого удовольствия побыть с кем-то в компании, к слову, совсем ненавязчивым и не пугающим, а милым и даже приятным, что в результате вылилось в общение и дружбу, придававшую ему сил.       Очень сложно было отклонять предложения от этого дружелюбного парня, будь то прогулка после занятий или тусовка на выходных, но чаще всего Минхёк не мог или не хотел в подобном участвовать по причине личных проблем, о каких не разглашался. Совместные кофе-брейки стали своего рода необременительной для обоих любезностью, а потом неожиданно и чем-то более значимым для Минхёка. Его настроение колебалось от лёгкого и расслабленного до тоскливого и даже ностальгического, когда они общались так и особенно — когда пили этот несчастный кофе, который неизбежно ассоциировался у Минхёка с тем, о ком стоило бы забыть, и всё же для них двоих, пусть и по-своему для каждого, это стало замечательной привычкой.       Привычки же человека, о котором хотелось забыть, въелись в память настолько сильно, потому, наверное, что в свое время Минхёк слишком остро воспринимал всё, что узнавал о нем. Любая мелочь преподносилась с отметкой «важно», и тем более пристрастия мужчины, способные охарактеризовать его в глазах других людей, будто были выгравированы на коже Минхёка до сих пор. Какие-то пустяки, вроде пристрастию к белому цвету, слишком усердным тренировкам, прогулкам по ночам и крепкому кофе рано утром, который Минхёк пусть и не полюбил, но непроизвольно выхватил, забрав с собой на долгую память о комфортных и в то же время будоражащих днях их совместной жизни — всё это периодически поднималось волной щемящей грусти, надёжно закрывающей Минхёка от новых впечатлений и попыток стать счастливым. Хоть что-то, что напоминало ему об ушедшем, вводило его в чувственную кому и, возможно, оберегало от очередных ошибок так же заботливо, как принесённый Чжухоном кофе. То в свою очередь и сближало друзей в некоторой степени, и не подпускало ближе условно дозволенного. В целом же Минхёка устраивало и это.       — Ты уже подготовил макет?       Вопрос Чжухона снова вырвал Минхёка из плена тоски, заставляя задуматься о насущном, представить свою комнату, новый дом и то, что в нем происходит.       — Почти… — замялся он. — А ты?       Чжухон заметно осел и выпятил нижнюю губу, словно недовольный ребенок, что всегда делало Мина чуточку добросердечнее без особой на то причины.       — Ещё не брался. Все пытаюсь закрыть долги.       — Ох… Мне так жаль, что тогда ты буквально вытащил меня из долговой ямы, а теперь я ничем не могу тебе помочь…       — Ой, да брось! — сразу приободрился парень. — Я ведь от чистого сердца, ты мне ничего не должен, — помолчал немного, улыбнулся, прищурившись, и выдал, — ну, разве что одну мелочь…       Минхёк сначала напрягся, но выдохнул под звонкий смех друга. Всегда живые и игривые глаза Чжухона в тот момент выдавали некоторое коварство. Сопротивляться этому обаятельному рыжему парню было невозможно, потому Минхёк про себя заранее согласился почти на любой каприз. Всё-таки Чжухон был теперь самым близким другом, которому стоило уделить внимание.       — В эту субботу в нашем баре соберутся самые одаренные ребята потока. Конечно, не такие великолепные, как ты и я, но я уверен, что мы просто обязаны почтить их своим присутствием.       Свою мысль Чжухон гордо закончил щелчком пальцев, и был так уверен в себе, словно говорил о приеме у королевы. Хорошая попытка, и всё же Минхёк не спешил с решением.       — То есть ты приглашаешь меня на очередную вечеринку?       — Тише-тише, не стоит всем знать о ней, — став чуть более серьезным, Чжухон развел руками в стороны, немного придвинулся к своему соседу и достаточно низким голосом заключил, — не спеши отказываться, тебе это действительно не помешает.       Так вовремя начавшаяся лекция удачно прервала диалог, в котором Мину пришлось бы слишком скоро определиться с выбором, что давался отнюдь не легко. Жаждущий согласия Чжухон склонял на свою сторону весьма милыми и аргументированными приемами: необходимостью иногда отвлечься и своим безмерным очарованием в шутках и кривляниях. В результате Минхёк крепко задумался, витая в облаках на протяжении всей пары, размышляя о чем-то, возможно, посерьёзнее обсуждаемой лектором темы, например, о собственной участи вне этих стен и внутри своей души.       Время, проведенное вне дома, действительно помогало отвлечься от надоедливых мыслей, так или иначе поглощающих Минхёка. Даже если он и думать не хотел о чем-то его беспокоящем, ощущение, комком нервов затягивающее свои плетения, рушило спокойствие и планы. Порой это так душило его, что ему начинало казаться, будто он каким-то невероятным образом аккумулирует все возможные неблагоприятные процессы, которые только могут завладеть человеческим разумом, и потихоньку сходит с ума. Начались такие процессы гораздо раньше, чем он предполагал, но и знание истоков не решило бы всех проблем сразу, о чем он подспудно догадывался и потому не спешил судить всё по одному лишь единственному критерию — что ему с некоторых пор и по сей день нехорошо. Необходим был взгляд со стороны, хоть едва приоткрывающий завесу на его непроглядную тьму, чтобы понять, куда двигаться дальше. И таким путеводителем мог стать лишь один человек, к какому у Минхёка время от времени просыпались светлые чувства, не обремененные обилием совместных падений и нерешённых конфликтов — а именно Ли Чжухон.       Крашеная в ярко-рыжий макушка всегда выделяла его из толпы, но даже если бы он не прибегал к способам привлечения внимания за счёт неординарного внешнего вида, он все равно не оказался бы в чьей-то тени. Не только собственный стиль и какие-то отличительные черты характера приковывали внимание окружающих, совсем не это делало его любимчиком всех вокруг. Харизма и особая аура подкреплялись открытостью, добротой и бескорыстностью Чжухона, с которыми он не иначе как сразу появился на свет и, как казалось Минхёку, в довесок к которым нес тяжелейший груз быть чьим-то близким. Ведь далеко не всегда встречается человек с подобным набором качеств, чтобы отплатить ему тем же самым, и таким как раз Минхёк себя, к сожалению, не считал, однако желание измениться в лучшую сторону под напором наглядного эталона в непосредственной близости иногда в нем и просыпалось, заставляя поступать не так, как привычно ему самому.       Обнаруживать себя задремавшим рядом с другом, что старался не потревожить и терпеливо ждать, чтобы поделиться своими идеями, шутками и просто обычными историями было куда приятнее, чем Минхёк, разочарованный во многом из многообразия взаимодействий между людьми, думал. Быть вовлечённым в его затеи, пусть и не всегда на них соглашаясь, Минхёку начинало нравиться, и он испытывал чувство благодарности, которое стоило выразить несколько больше, чем просто словом, ведь это важно, Минхёк знал не по наслышке. Будучи вместе, они часто делали так, как хотел Минхёк, пусть он и не преследовал цели настоять на своем, но что-то, какое-то внутреннее состояние, настоятельно рекомендовало ему отказаться от своих ограничений хотя бы раз, и это размышление охватило его всего.       — Ну так что, ты пойдешь?       Минхёк не ожидал, что Чжухон спросит его снова так неожиданно. Они спускались в холл, обсуждая надвигающиеся зачёты, хотя, возможно, не только их, потому что Чжухон обладал уникальной способностью затрагивать сразу несколько волнующих его тем. Мин вроде бы и слушал, но внимание его было чересчур поверхностным, чтобы понять, что от него потребуют ответа. Опуская ногу на последнюю ступеньку, он притормозил, словно о чем-то вспомнил, встречаясь взглядом с другом.       — Да ладно тебе, когда ещё подвернётся случай?       Чжухон одарил своей обворожительной улыбкой и опустил ладонь на скрытое тонким свитшотом плечо, но вместо того, чтобы убедить Минхёка, этот жест дал внезапно противоположный эффект.       — Я подумаю и отвечу позже, — выпалил Мин, явно нервничая, — не дави на меня, пожалуйста.       И прежде чем Чжухон попытался разрулить неловкую ситуацию, вызванную, по-видимому, его неуместным жестом, Минхёк уже направился к выходу, коротко кивнув на прощание.       — Хорошо, — прошептал в пустоту он, не совсем понимая, что произошло, — я не давлю на тебя. Я ведь не давлю на него?

___

      Минхёк решил избежать того варианта развития событий, при котором бы дал ответ поспешно и потом сожалел о содеянном. Может быть, для кого-то подобное сущий пустяк, но Минхёк не мог пренебречь тем, в ком заключено буквально всё — важное и бессмысленное, родное и уже не совсем, оставив его в неведении о планах на будущее. Хёнвон должен был знать, что Минхёк собирался начать жизнь с чистого листа, и, наверное, сыграть свою роль, задав нужный тон всему хронометражу. Так было бы честно, думал Минхёк и надеялся, что это рано или поздно поможет им обоим. «Не дави на меня, пожалуйста».       Остановить Чжухона подобным образом было не самой лучшей идеей, что Мин понял уже после того, как вышел за территорию университета. Подходящие слова и действия, как всегда, приходят на ум слишком поздно и не помогают справиться с неловкостью, что заставило Минхёка буквально бежать домой, в укрытие, в котором он смог бы оплошность свою переварить. Путь вдруг оказался невероятно коротким, так что под звучание собственного стеснения он преодолел его очень быстро, совершенно забыв зайти в магазин и аптеку, как планировал ранее, да и вообще, не заметил, как преодолел несколько кварталов менее чем за полчаса. Ему хотелось вернуться домой так, чтобы увидеть абсолютно новую, удивительную картину перед собой, которая вызвала бы у него только одну мысль — «и вот теперь-то мне больше ничего не нужно, чтобы быть счастливым».       — Я дома…       Вопреки ожиданиям, счастье не может всё время биться в закрытую дверь, и даже временный сквозняк не увеличит шансов его ухватить, если ставни закрываются ровно по времени и, возможно, по привычке. Разбитое нельзя склеить, только заменить, но человеческие ресурсы часто так ограничены, что приходится выплавлять «новое» из разрушенного снова и снова, пока то не примет совершенно неузнаваемый и непотребный вид, виртуозно превращаясь из чистого кристалла в отвратительную массу из боли и разочарований прямо на глазах у тех, кто помнил каждую грань, отражаясь на её поверхности.       Минхёк не впервые наблюдал вместо перерождения падение в пустоту. Хрупкие надежды оставались за порогом дома, когда он возвращался к тому, от чего уходил изо дня в день, и чуда не случалось не потому, что оно нереально, а потому, что ему не с кем было произойти. Каждый день, без исключений.       Ощущение, что что-то не так, окатило резко и без предупреждений. Ежедневно находя Хёнвона ровно там, где его и оставил, он вдруг заволновался, стоило войти в дом. Присутствие было совсем не таким, как раньше, и он бы не описал его как счастливое, потому обеспокоенно стал звать брата, заглядывая на кухню, а потом и в гостиную.       Как долго бы Хёнвон ни был в таком состоянии, это было совсем не его лицо. Вздутая от слёз маска, не выражающая никаких объяснимых эмоций, смотрела на Минхёка глупо и растеряно, пока руки слабо перебирали горсти осколков, пропитанных кровью. Будто в дом ворвался убийца и сделал своё черное дело, оставив свой чудовищный след на глазах у ребёнка, что не мог убежать. Минхёку стало трудно дышать и он едва нашёл в себе силы, чтобы не потерять расторопность и наоборот — сделать всё от него зависящее.       — Господи… Хёнвон, что произошло?       Чтобы не напугать еще больше, Минхёк, оставив рюкзак у входа, осторожно подошёл к разбитому вдребезги Хёнвону и присел рядом с ним на колени, выхватывая его раненые руки.       — Что случилось? — повторил он и после того, как младший огляделся и снова посмотрел брату в глаза, непроизвольно сжал его пальцы.       — Рамка разбилась… Я хотел убрать…       Не дослушав нелепую в исполнении историю, Минхёк крепко обнял Хёнвона, поглаживая его по голове в попытке успокоить. В тот момент он сам и его худое тельце были совсем невесомыми, будто душа перестала цепляться за жизнь, а то и вовсе покинула безвозвратно. Обоим было беспричинно страшно, и потребовалось некоторое время, чтобы страх отпустил. Долгие минуты редко прерываемого молчания затянули в сумеречный извилистый лабиринт, выход из которого был отнюдь не очевиден.       — Ты уверен, что не произошло ничего… Странного?       Позже Минхёк усадил Хёнвона за стол, где разложил всё необходимое для обработки ран: вата, антисептик, бинты и щипцы, поскольку после того, как промыв брату руки холодной водой от крови, он заметил много мелких осколков, вонзившихся в кожу и требующих вмешательства. Хёнвон довольно покорно выносил все манипуляции и даже не подавал виду, что ему больно, как и не рассказывал подробностей своего такого происшествия. Приходилось довольствоваться догадками.       — Я тоже скучаю по ним…       За неимением опорных данных Минхёк пришел к выводу, что причиной случившегося послужила тоска по родителям, слишком рано покинувшим своих детей. Они почти не заговаривали о них, оставив на всеобщее обозрение только некоторые их подарки и фотографии. Кое-какие из них находились как раз в том месте, где Минхёк обнаружил Хёнвона, и первый подумал, что того настигли некогда счастливые воспоминания, заставившие плакать и метаться. По крайней мере так можно было объяснить тот факт, что Хёнвон словно потерял себя в этой реальности, не ведая, что делает, и ошибочно пытаясь найти лазейку для чувств. Минхёку было это близко, пусть он того и не показывал так отчаянно никогда.       — Не больно?       Доставая аккуратно кусочек за кусочком, Мин периодически следил за братом — как бы тому не стало хуже, но похоже, его не слишком беспокоило что бы то ни было вокруг. На бледной коже, иссушенной антисептиком, оставались мелкие глубокие раны, точно множество кратеров после атаки метеоритным дождем подобной Земле планеты. При должном уходе они быстро зажили бы, только где же гарантия, что подобное не повторится?       — Я забинтую их. Постарайся ничего не делать, ладно?       Хёнвон не ответил, но моргнул как-то очень осмысленно и устало, будто бы всё-таки соглашаясь на рекомендации, что Минхёк посчитал за успех и решил не упускать момент.       — Обещай, что будешь аккуратнее и не станешь рисковать собой.       На салфетку опустился последний осколок, на столешницу упало ещё несколько капелек крови, но Хёнвон так и не проронил ни слова.       «Не дави на меня, пожалуйста», — эти слова, принадлежащие самому Минхёку, снова дали вспомнить о себе, словно не он просил того у Чжухона, а именно с ними обратился сейчас Хёнвон. Минхёк сразу отступил, позволяя младшему уйти в свою комнату, а сам принялся убирать последствия оказания первой помощи и готовить ужин, потому что это всё ещё была его обязанность и забота, которую так или иначе кто-то должен был брать на себя.       Приготовив чачжанмён и разделив ужин с Хёнвоном, помогая тому с приборами, Минхёк старался не затрагивать неудобных тем. Его брат так и не сменил отсутствующего выражения лица, но колеблющаяся время от времени паника в его глазах постепенно поугасла. Если в том, чтобы просто не оказывать излишнего давления на Хёнвона своей опекой, крылся успех, то Минхёк, поразмыслив, готов был изменить свое поведение. Скорее всего, его жалость Хёнвону вовсе была не нужна, и тревожили его совсем другие вещи, которые они оба случайно упустили, когда снова учились жить вместе после всего.       И, возможно, опека была личным утешением Минхёка.       Кто бы еще мог позаботиться о любимом брате? Кто бы пошёл ради него на то, на что пошёл Минхёк? Не было ни единой души в мире, которая бы сделала для Хёнвона то же, что сделал для него Минхёк, но к этому выводу он должен был прийти сам, тогда многое бы между ними изменилось.       Минхёк не хотел ждать долго. Пропадая на работе и учебе, как в обязательном и неизбежном, он ждал чего-то лучшего для них двоих по своему возвращению. Он хотел прежнего уюта и признания Хёнвоном всего того, что делал для него. Минхёк не говорил этого прямо, но выпытывал благодарность, вымаливал, словно верная собачонка, потому и не видел себя с кем-то ещё. Всякий раз, когда происходило что-то плохое, он спешил помочь, даже если помощь была бесполезна, даже если он был бесполезен, в чем и убедился несколько часов назад.       Ему казалось, будто его любовь не доходит до адресата, либо он любит как-то не так. И он никак не думал раньше, что эта его любовь может быть обременительной. А может, он и не умел любить?

___

      Что значит любить? Что это вообще за чувство? Взрослые не объясняют этого, либо оставляют свои комментарии так завуалировано, что дети, выросшие в вакууме тонких материй чувств, остаются в неведении, а некоторые — в плену неверных суждений. Родители говорят своим детям, что любят их, но сами действия зачастую не соответствуют их словам. Какой бывает любовь и как её распознать — люди не тратят времени на объяснения этих вопросов, а дети страдают, проделывая полный разочаровывающих открытий путь. А ведь всё могло быть совсем по-другому.       Минхёка с детства спрашивали, любит ли он своего брата, и он, будучи хорошим мальчиком, отвечал, что любит. Ребёнок, который должен был походить на него и любить его так же сильно, почему-то всё же многим отличался. Минхёк хотел играть только с Хёнвоном, но Хёнвон хотел играть и с другими детьми. И когда Минхёк понял, что может оказывать влияние на младшего, пользовался этим сполна. Ему говорили: «ты должен заботиться о своем брате», но никто не сказал ему остановиться, и он ошибочно верил, что Хёнвон будет с ним всегда — так он выразит свою любовь и привязанность.       А потом они выросли, и настало время действовать независимо друг от друга, к чему оба были совсем не готовы.       «Почему он поступает так и винит меня?» — спрашивал себя Минхёк, рассчитывая на бесспорную поддержку брата, пока тот пытался проявить себя как единицу. Его сердце было разбито, когда Хёнвон стал собой окончательно, взрослым парнем, которому забота старшего брата не так уж нужна. А позже их родители показали им форму «истинной любви», отвергнув одного из них за искренность и правду.       Родителей нет, а неверное истолкование любви осталось братьям в наследство. Сколько ещё им выпало бы испытаний, прежде чем они поняли, что в корне ошибались? Страшно представить…       Урок длиною в жизнь и не думал заканчиваться. То и дело Минхёк рассуждал про себя, на автомате выполняя механическую работу, а что было бы, если бы он вовремя остановился. Перестал бы опекать Хёнвона и поступил так же, как он, отстаивая свои интересы вместо того, чтобы притворяться, остался бы Хёнвону хорошим другом и не волновался бы о нём больше, чем о себе, чтобы не сорваться в омут с головой, стоит только незнакомцу проявить заботу о нём самом. Он не позволил бы себя унизить и не испытывал бы всех этих ужасных чувств теперь, будто над ним жестоко издевались, пока он беззаветно влюбился. Сразу двух людей, которых он полюбил так сильно, не стало в его жизни. «Призрак Хёнвона» не хотел быть с ним, как и он сам с предавшим его Хосоком. И это замкнутое кольцо уже случившихся событий сжималось на его шее, не позволяя вдохнуть полной грудью настолько долго.       Наверное, Чжухон был прав. Минхёку необходимо отвлечься не от учебы и домашних хлопот, так от всего остального. Немного развеяться, хотя бы попробовать вытянуть себя из горькой на вкус тоски, тем более совсем один он не будет, потому что Чжухон ещё ни разу его не бросал, что по-настоящему утешало. Нужно было просто немного побороться со своим внутренним я и сделать шаг навстречу новому, где ему могло стать легче.       В результате своих размышлений Минхёк решил попробовать и начал сразу с самого сложного.       — В субботу вечером меня, скорее всего, не будет дома. Ты не против?       За ужином братьям составлял компанию телевизор, поэтому внезапный вопрос прямо посреди развлекательного шоу, отвлекающего всё внимание на себя, Хёнвона немного удивил. До озвученного дня оставалось двое суток — это всё, о чем задумался Хёнвон перед ответом, потому что остальное его, похоже, мало интересовало.       — Нет, — сказал он, продолжая есть, — не против.       Минхёк улыбнулся, но на самом деле не знал, чего хотел больше: чтобы Хёнвон ответил так или просил его остаться с ним. И всё же решение было принято, о чем жалеть уже не стоило. Необходимо было только удостовериться, что его отсутствие не приведет к чему-то вроде того происшествия со стеклом на полу, и Хёнвону не потребуется помощь. Минхёк вдруг вспомнил, что у них давно уже не было гостей.        — Если хочешь, можешь пригласить кого-то из друзей, и вообще, в любой день…       — Хорошо.       Минхёк опешил.       — Правда?       — Да. Если я захочу.       Такое поведение было в новинку для парня, который и с врачами общался через силу. Минхёк давно подумывал о том, что младшему необходимо было видеться или просто разговаривать с кем-то ещё и понемногу привыкать к людям. До сих пор Хёнвон не хотел ни с кем контактировать, потому не столь категоричный отказ порадовал Минхёка, вселяя крошечную уверенность в том, что всё пройдёт хорошо, а переживания напрасны.ф       Для пущей безопасности Минхёк, отказавшись от обычных наставлений, убрал всё, что может разбиться и поранить, в кладовку. Если бы дурные мысли можно было спрятать точно так же, то он сделал бы и это, но против человеческой воли не пойдешь, поэтому Хёнвона он оставил в покое, не пытаясь навязать ему в очередной раз что для него хорошо, а что плохо. В какой-то момент он даже понял, что напрасно не отпустил ситуацию раньше, поскольку, примерив подобную роль на себе, поймал не слишком уж приятные ощущения, взаправду способные подавить желание что-либо делать самостоятельно. Поразительно, он шёл к этому целый год, и всё это время ждал от Хёнвона инициативы. Теперь ему было стыдно за свои преувеличенные ожидания.       От него самого наверняка тоже ждали намного большего, например, Чжухон, который часто смотрел на него испытующе, по-доброму подталкивая вперёд, чтобы он не отстал от других. И такая забота бывает, когда не готов её принять, в тягость, как груз и как насмешка над вынужденной беспомощностью. Так уж выходит, что часто о помощи просят именно те, кто в состоянии оценить свои силы, а вот бахвальство собственной выдержкой топит лучше самого большого якоря на шее. В этом смысле излишняя самоувереность равнозначна неспособности контролировать ситуацию и приводит к тупику, окуная человека в то, во что он хвалился не ввязываться.       Минхёку хватило ума не воздвигать слишком высоких стен, через которые потом, с появлением желания, он бы не перепрыгнул. И когда он был на грани отчаяния с уже заложенным фундаментом отчужденности, появился Чжухон — хороший и отзывчивый парень, которому не нужно было ничего взамен. Он хвалил его ничтожные достижения и не тушевался, просто подходя и рассказывая какие-то глупости, что вызывали непринуждённую улыбку. Он не заставлял Минхёка делать то, что делают остальные только потому, что так принято, и понимал, когда стоит оставить его наедине с собой. Такая поддержка была неоценимой, так что со временем Минхёк понял, что готов ему немного открыть себя настоящего. Не то чтобы Мин скрывал очень много или выдавал себя за кого-то прямо противоположного себе, просто ему хотелось, несмотря на все обстоятельства, быть нужным кому-то. Хорошо, что таким человеком был именно Чжухон, представить на его месте кого-то другого было уже невозможно. Благодаря ему Минхёк не был потерявшимся, заплутавшим котёнком, от которого отказался непутевый хозяин, потому что был занят собой и не готов был взять такую большую ответственность; он сбился с ног в попытках выжить, а Чжухон показал ему, должно быть, наилучший из всех путь.       На самом деле, Минхёка серьезно беспокол тот факт, что он не делился с Хёнвоном такими важными вещами, чего стоили отношения с Хосоком и их болезненный разрыв. Оценивая, нужно ли младшему знать обо всём, как раньше, Минхёк склонялся к тому, чтобы не нагружать его не нужной в сущности информацией, а поделиться лишь тогда, когда он об этом спросит. За исключением дружбы с Чжухоном гордиться было, в общем-то, нечем — прежде чем её приобрести, Минхёк испытал немало трудностей, всё ещё преследовавших его в кошмарах. Минхёк догадывался, что Хёнвона так же, как и его, мучило то-то скрытое, спрятанное за семью печатями в душе и что неизбежно проявлялось в мелочах, когда тьма проникала в их дом.       Наблюдения Минхёка, проводимые им втайне, показывали ему, что Хёнвон не мог найти покоя, и что-то явно отнимало его умиротворение во сне. Он выглядел холодным, но по ночам, за закрытой дверью в своей комнате, лил слёзы в подушку, а потом, заснув, шептал что-то несвязное, будто звал кого-то, ворочался и сильно сжимал край одеяла. Иногда создавалось впечатление, что он вот-вот проснётся и расскажет, что ему снилось, и после этого станет легче, но он никогда не делился тем, что пытало его.       Это одна из причин, по которой Минхёк боялся проявить недостаточно внимания по отношению к брату, сфокусироваться только на себе, упустить что-то и в результате сделать ещё хуже обоим и ему, Хёнвону, в первую очередь.       Однако удивительно не это. После того, как Минхёк решил снизить свой контроль, обнаружив тут же Хёнвона не в самом хорошем состоянии, его ночные кошмары стали исчезать. Зайдя в его комнату несколько ночей подряд, Минхёк не видел метаний по всей кровати, не слышал несвязного бормотания и не замечал сильного напряжения, и хоть он не мог проникнуть в сны Хёнвона, вид его был гораздо спокойнее, словно обиды, за которые он держался, стали наконец отступать.       Не было ясно, что же послужило толчком, Минхёк мог и ошибаться, ведь в остальном ничего не успело измениться. Такая же холодность и апатия, безразличие и нежелание идти на контакт сопровождали Хёнвона днём, в разговоре с Минхёком, во всех его обычных действиях. Но если это, странное ли стечение обстоятельства, итог ли совместных выводов, было первым шагом на пути к их общему выздоровлению, то Минхёк готов был сделать и второй.       Осталось лишь набраться терпения и мужества.