Hungry eyes

      Порой Минхёк выглядел мечтательно, но он не ждал волшебства. Он не верил, что в одночасье дела наладятся, сам он исцелится и перестанет думать о том, о чем думал. Не зря же люди годами исследуют свои травмы и лечат их всеми возможными способами — комплексный подход, начинающийся с того, с какими мыслями просыпаться, и заканчивающийся снами, которые человек видит каждую ночь, вот что означает работа над собой. Терапия не может заключаться в одном лишь человеке и общении с ним, в одном не ведающем ничего человеке, смотрящем через призму собственных ожиданий — нет. Но если по какой-то причине такой человек фокусировал сбитое во всех смыслах внимание на себе или на чем-то, что позволяло отступить от травмирующего прошлого, то его никак нельзя недооценивать. Человечное должно тянуться к человечному, а ночные монстры должны оставаться под кроватью.       Наверное, рассуждал Минхёк, у Чжухона были мотивы терпеть его самого и его несобранность в отношении каких-то коммуникаций и обыденных вещей во время долгого и мучительного восстановления, когда все его силы и эмоции расходовались на подработке и в попытках сохранить семью. Старший так думал вплоть до того момента, пока не услышал от Чжухона нечто странное, противоречащее тому образу, что весьма справедливо к нему приклеился, ведь общительному парню, умудрявшемуся наладить контакт абсолютно со всеми, — не пристало бы тянуться за аутсайдерами вроде Минхёка, добровольно закопавшими себя в рутине. Чжухон очень уж любил жизнь и не упускал возможностей ею наслаждаться, для чего люди, общение с ними, казалось, были ему просто необходимы. На первый взгляд их с Минхёком желания в этом совершенно не совпадали. Минхёк, может быть, чего-то подспудно и хотел, но теперь будто и не этого вовсе. В таком смысле их интересы часто расходились, и потому привязанность младшего теряла логическое обоснование. Зачем ему такой «груз»?       — А я хочу с тобой, — сказал Чжухон и как будто бы имел в виду что-то большее, чем просто желание составить компанию.       Немного по-детски упрямое желание сопровождать Минхёка казалось старшему странным, даже двойственным. Следовало бы сразу разъяснить все детали, но Минхёк не поспешил, слишком уж серьезный разговор не должен был испортить всё веселье. Момент, как это бывает — секунда, две — благополучно был упущен, а Чжухон всё-таки примкнул к шумной компании друзей, в которую Минхёк при любом раскладе не особо вписывался. Ему не было грустно из-за этого. Постоянно быть в центре внимания тяжело настолько же, насколько быть вечно одиноким. Минхёку подходило располагаться где-то посередине такой шкалы, это позволяло более трезво оценить отношения и свою реакцию на них, чем он и занимался, находясь немного поодаль от всех, притом не только на какой-нибудь случайной вечеринке.       Так было безопаснее.       Ожидаемая реакция проявилась довольно волнительная. С одной стороны, Минхёку так или иначе приходилось пропускать через себя чужие взгляды, разговоры, действия, с другой, он не был до конца вовлечен в это и наблюдал как бы со стороны, очутившись на чужом празднике жизни случайно. Возможно, именно поэтому он не мог устанавливать большое количество связей, открывать душу или делать лишь вид, открыто же бороться и уничтожать внутри себя всё накопленное, будто мусор, с легкостью. Он ярко горел, медленно угасал и еще долго не мог вспыхнуть вновь. Человеческая химия гораздо более сложна для понимания.       Химия же в бокале — алкогольная, сладкая, терпкая, но не противная, делала своё дело. Чтобы опьянеть, Минхёку много не нужно, хотя проблемой это не было никогда. Обычно он становился более расслабленным, сговорчивым, только увы, понимания себя и других с ожидаемой легкостью не появлялось. Нужно было очень постараться сохранить всю адекватность и стабильность понятийного аппарата, чтобы не дать себе распуститься и потом обнаружить массу совершенных по-глупости ошибок. Когда определенный порог был пройден, Минхёк разрывался между двумя желаниями — довести всё до логического, прямо бунтарского завершения или вовремя остановиться, оставаясь «собой» до конца. Яркая жидкость в стекле захлестывала, утаскивала на дно, но затем закончилась, и продолжения не последовало. Весь этот процесс смутно что-то напоминал и вводил в некоторое замешательство.       Хорошенько умывшись в туалете, Минхёк почувствовал себя лучше. Пауза была необходима, ведь вся эта его персональная «перезагрузка» давалась с большим трудом. Он собирался вернуться и поблагодарить Чжухона, сказать, не вдаваясь в подробности, что теперь ему немного легче, пусть даже половина от этого «немного» принадлежала опьяненному состоянию, но когда он, вроде бы настроившись и отбросив нелепые наводящие вопросы самому себе, увидел его, идущего ему навстречу, то просто остановился в полуметре молча. Никто не спешил заговорить первым.       Чжухон выглядел взволнованным, будто пока Минхёка не было рядом с ним, что-то произошло или произойдет с минуты на минуту. Минхёк не часто видел друга таким замершим, с такой нешуточной ясностью, затаенной на уровне нескольких жестов или слов. Словно выждав пару тактов, Чжухон наконец заговорил:       — Хён, мне нужно было давно сказать, — набрал в лёгкие побольше воздуха и продолжил. — У меня к тебе чувства… Хён, я люблю тебя.       Не успев толком принять полученную информацию, Минхёк ощутил легкий поцелуй на своих губах. Это в хорошем смысле сбило его с толку.       Минхёк вдруг подумал, и эта мысль мгновенно преобразила его, что нет ничего плохого в том, чтобы получить некое удовольствие и позволить событиям управлять им, а не наоборот, к чему он так упорно стремился. Он понял, взглянув на Чжухона, когда осторожно отстранился, что если бы он озвучил это, то Чжухон непременно согласился с ним. И не было чего-то, что показалось бы Минхёку мерзким в том, чтобы целовать друга, он, будто голодный, готовился снова попробовать то, что произошло между ними. Его поразило то, как Чжухон следил за каждым изменением в нем, обхватил его лицо ладонями, притягивая и увлекая в более глубокий и осмысленный поцелуй. Он был теплым и нежным.       Запустился механизм, по которому Минхёк в глубине души скучал: когда его любят, говорят об этом, когда доказывают и доказали уже давно. Правда в том, что самое большое желание Минхёка заключалось в ожидании большой и всеобъемлющей любви от одного-единственного человека, чего-то на грани реального и надуманного, сверхчувственного и очень личного — большого секрета в тесной камере сердца. Ему, уже знающему, каково это, было необходимо почувствовать себя нужным. В объятиях Чжухона он узнал это чувство из прошлого.       В другой ситуации Минхёка легко можно было бы пристыдить не самым укромным местоположением, наличием множества людей вокруг и высокой вероятности того, что кто-то их увидит, но не это его отрезвило. Сначала он позволил Чжухону себя целовать и трогать, прижать к стене, погружая их обоих в темноту. Позволил себе ощутить прикосновения и нарастающие по своей силе эмоции. Это было так спонтанно и волнующе для него. Минхёку стало жарко и немного тесно, наверняка это испытывал и Чжухон. Всё до мелочей было приятно, возбуждающе и приближало к эйфории, пока Минхёк вдруг не обжегся о собственные ощущения. Он никогда прежде не был так близок с Чжухоном, но почему-то абсолютно всё было отдаленно напоминающим и будоражащим в нём странное желание. Когда Чжухон, осторожно, но уверенно, стал покрывать поцелуями его шею, Минхёк отстранился.       В тот самый момент, совершенно несправедливо для себя и Чжухона он хотел видеть перед собой другого.       Тому человеку было не место рядом с ним, по крайней мере, Минхёк долго убеждал себя в этом, чтобы оправиться от тяжести неоправданных надежд. Его голос, его манеры, его руки, его губы — всё это нужно было забыть раз и навсегда. Минхёк вроде бы и забыл, вычеркнул, оставил, убежал, но по-прежнему, как выяснилось, Хосок жил именно в нём самом. В том, в чём Минхёк себе наотрез отказывал.       — Что-то не так? — стараясь сохранять невозмутимость, спросил Чжухон в попытке поймать взгляд Минхёка.       А Минхёку стало до тошноты противно от себя.       Чжухон был таким искренним с ним, таким заботливым. В нём не было изъянов, а его ошибка заключалась лишь в том, что он полюбил Минхёка. Слишком длинным шлейфом тянулись за Минхёком постыдные даже в его понимании вещи. Воспоминания о Хосоке стали символом собственных поражений. Разве можно когда-либо признаться человеку вроде Чжухона в том, что имел «особые» отношения с собственным братом? Что продавал свое тело, чтобы заработать; что доверил себя опасному человеку, последствия связи с которым, возможно, будут следовать за ним всю жизнь… Неужели такого человека заслуживал Чжухон? Определенно нет.       Подумать только: если бы Минхёк выпил чуть больше, думал чуть меньше и позволил себе ответить на чувства Чжухона, он абсолютно точно растоптал бы их потом, опомнившись. Всё же не таким он хотел быть в его глазах. И для себя самого не хотел быть настолько мерзким.       — Не могу позволить тебе разочароваться во мне, — еле вымолвил Минхёк, сделав шаг назад, дабы понизить градус возникшего между ними жара.       — Что ты имеешь в виду? — заминка, казалось, не очень уж оттолкнула Чжухона, он всё ещё был готов на многое. — Если я сделал что-то не то, только скажи, и я всё исправлю.       Прошедшие мимо них парень и девушка, недвусмысленно поглядывающие друг на друга, заставили стихнуть и немного прийти в себя. Ощущение, что они одни в этом помещении, развеялось окончательно.       — Дело не в тебе, — продолжил Мин, только вот каждое слово давалось с огромным трудом, он не знал, как правильно выразить то, о чем думал. — Дело во мне.       Чжухон озирался по сторонам, и не найдя никого постороннего неподалеку от них, он снова сделал шаг вперед.       — Объясни, — немного тише сказал он, — я постараюсь понять.       Волнение и какая-то нелепая безысходность стала нарастать, и Минхёк значительно помрачнел, что не осталось незамеченным.       — Хочешь уйти? — тот кивнул в ответ. — Я провожу тебя.       В следующую минуту, не говоря никому ничего, они оба покинули темный коридор, утягиваясь к свету уличных фонарей и свежего воздуха сквозь обволакивающие звуки музыки, которые были уже совсем не интересны.       Снаружи было намного спокойнее, чем внутри. Это не тот район и не тот человек, с которым чувствуешь себя в опасности, но что, если все проблемы спрятаны глубже, чем кажется, и это Минхёк вооружен, а не окружающие его люди? Он еще ни в чем был не виноват, но уже ощущал вкус раскаяния, а ему до дрожи не хотелось снова в него окунаться. Как же быть теперь? Он не из тех, кто отряхнется и пойдет дальше, ни разу не обернувшись и не дрогнув сердцем.       Сердце у него, измельчавшее, израненное, но еще было. Он не мог просто так уйти.       Неловко потоптавшись у входа, Минхёк сошёл по ступенькам вниз, повернул за угол, зная, что Чжухон за ним следовал, и вжался в стену. Если бы только в темнеющем небе скрывался ответ, в том, как он отчаянно поднял глаза наверх, шумно выдыхая, было бы больше смысла. Вся помощь, какая только была у Минхёка в распоряжении, сосредотачивалась в добром искреннем парне слева от него, и вот настал час расплаты, тут ему не поможет никто.       — Ты очень… Хороший… — тихо и медленно подбирался к сути Минхёк. — Настолько, что мне стыдно пользоваться твоей дружбой.       Чжухон уже собирался подойти чуть ближе и возразить, но Минхёк всё же набрался смелости и продолжил, прижимая ладони к грубой бетонной поверхности позади себя, чтобы хоть по чуть-чуть поддерживать связь с суровой реальностью, заставившей его учиться жертвовать.       — Я не хочу лгать тебе, но… Ты так дорог мне, что я не могу сказать тебе правду.       На самом деле, сказав всё это, Минхёк ожидал, что Чжухон будет настаивать, спрашивать, выведывать те тайны, озвучить которые он был не в состоянии. Думал, что в конце концов сорвется и обрушит на единственного близкого друга всё, потеряет свою ценность в его глазах и снова останется совсем один. Именно поэтому нужно было сделать выбор прежде, чем отношения зашли бы слишком далеко, как бы ни хотелось попробовать просто наслаждаться их существованием. Нельзя проявить легкомыслие. Нужно было спусться с небес на землю и принять тот факт, что Минхёк еще не готов — не готов быть с кем-то, даже если этот кто-то — Ли Чжухон. Снова вздохнув, Минхёк закрыл глаза, собираясь с духом, намеревался объясниться, как вдруг Чжухон очень трезво и без тени сомнения в голосе заявил:       — Хён, ты же знаешь, я уважаю тебя и твои решения. Я подожду, сколько будет нужно, просто… Если есть хотя бы маленький шанс того, что я смогу держать тебя за руку, дай мне знать, хорошо?       Этот вопрос оказался для Минхёка самым сложным. Мысли о потенциальных вариантах налетели на него назойливыми мухами — все они варианты того, как конкретно он всё разрушит.       — Я подумаю, — ответил он, механически повторяя сказанное Чжухоном, — и дам тебе знать.       ___       Ночь в городе прекрасна. Она хороша своей эмоциональностью, часто не совсем здоровой, часто слишком эксцентричной — последствия раскрытия чутко сдерживаемых порывов днём. Всякий свет, яркими штрихами ложащийся на сумрачное полотно, оставляет привкус и нередко длительное послевкусие, если поддаться искушению, каких не счесть. Любое проявление слабости влечёт за собой равноценную расплату. Наконец, каким бы ни был огромным выставляемый счет, сильнейшее раскаяние — раскаяние перед самим собой, и именно ночью от него убежать невозможно, нагонит и обнимет крепче родной матери.       Когда в прошлом Минхёк делал что-то, что осуждали окружающие или он сам, ему было удобно сбегать, пусть и временно, в другой мир, в котором он не считал свои действия преступными. Убеждать в несуществующих отношениях с девушкой своих родных, прятаться под выдуманным именем, чтобы зарабатывать деньги в сети — как ни крути, а всегда оставались те, кто был обманут им, тем человеком, которым он представлялся: милым, воспитанным и правильным, либо лживым, трусливым и слабовольным. Со временем он понял, что идеальных людей попросту не бывает и что он так же, как многие миллионы вокруг, полон изъянов, делающих его таким, какой он есть. Несмотря на это, потиворечия конфликтовали в нем яростно, вызывая вечное чувство страха, в результате чего он постоянно прятался за условностями, отчужденностью и временными рамками, чтобы не сделать плохого. Иногда он не делал хорошего, что, однако, не делало его плохим, а иногда он совершал ошибки, и не знал, к кому себя следует причислить.       Как художник Минхёк хорошо различал тона и малейшие переходы, понимал, когда черное ещё не может называться чёрным, а белое уже утратило свою белизну. Одна крохотная звезда не осветит всё небо, одна туча не скроет солнца, тем не менее, любая деталь изменит общую картину, если заметить однажды этот невесомый штрих. Свой изъян, какой только попадался под наблюдение, мучил Минхёка долго и скрупулезно. Выжечь уже ставшие пунктами его биографии события нельзя, а перед собой еще стыдно, легче только тогда, когда никто про тебя не знает и может лишь о чем-то гадать. Легче, когда люди видят оболочку, оказываются правы или же нет, но не тогда, когда всё встаёт на свои места, и вердикт становится однозначным.       Пока Минхёк проводил время с Чжухоном и другими ребятами со своего потока, успел пройти дождь, успело стемнеть и все вокруг стать немножко другим. Он не рассчитывал, что по возвращении домой ему придётся так много думать о том, что произошло менее часа назад в месте, где, он надеялся, ничего не произойдёт. Ему нужно было небольшое затмение перед новым витком из усилий и труда, а его вдруг ослепили чужие намерения, сквозь которые он увидел непреодолимый барьер. Неужели его всё ещё так терзало оставшееся позади? Если бы у него спросили, он бы ответил утвердительно.       Чтобы сблизиться с кем-то, нужно было проделать большую работу, думал Минхёк, преодолевая квартал за кварталом. Он слегка продрог, израсходовав все тепло, накопленное за несколько часов в теплом помещении и горячих объятиях, но именно сейчас ему не хотелось быть согретым. Оттянуть этот момент, когда нужно будет твердо заявить о своих чувствах, казалось самым комфортным решением, потому что потом, возможно, он опять пожалеет или будет вынужден отказаться от чего-то нового в жизни. Мгновения же в размышлениях давали правдоподобную иллюзию вечности, в которой можно, как в паутине, долго путаться и ни к чему конкретному не прийти.       Был ли Чжухон его мишенью?       При ходьбе изо рта вырывались облака тёплого воздуха, а на кончиках пальцев ощутимее цеплялся холод. Он мог бы по-другому закончить этот вечер и вернуться домой только на утро.       А полюбить Чжухона так, чтобы открыть себя полностью, он мог бы?       Может быть, пронеслось в мыслях между делом, может быть, он немного шатался, когда открывал дверь своим ключом и пытался крайне бесшумно оказаться внутри, чтобы не разбудить уже явно спящего брата. Дома было так тихо и спокойно, что ему захотелось выпить ещё немного уже без посторонних вокруг, просто чтобы заглушить громкие мысли и быстро уснуть. Вряд ли он позволил бы себе напиться ещё когда-либо в ближайшем будущем. С прошедших праздников осталось немного соджу, за него-то Минхёк и принялся, попутно снимая с себя промерзшую одежду и не особо заботясь об аккуратности — главное, лишь не шуметь, с чем он, как ему казалось, справлялся, а со всем остальным он планировал разобраться уже утром.       По правде, в какой-то из моментов, выхваченных им по пути к дому, его пробрало от пришедших на телефон сообщений. Он их даже не прочёл и вряд ли бы обнаружил в них что-то уже неожиданное, так же отложив это требующее ответственности дело на потом, хотя и видел, кем они были отправлены. В том, что ему ещё долго будет стыдно перед Чжухоном, не было никаких сомнений, но вот, гуляя по не освещенной кухне, практически в кромешной тьме и в одних только джинсах и футболке, Минхёк глупо улыбался, будто всё это происходило не с ним. Будто кто-то на время одолжил его тело, его дом и всё, что ему дорого, а потом вернул в совершенно другом, местами обновленном, а местами потрепанном виде. Наверное, в тех случаях, когда он замечал за Хёнвоном полнейшее отсутствие в их общей реальности — такое мрачное, чудаковатое и в последствии раздражающее, находясь притом с ним в одной комнате, на расстоянии менее вытянутой руки, тот точно так же старался обособиться от слишком сложного настоящего. И только он один, Хёнвон, знал реальные имена своих проблем.       Как их звали? Каждую из них… Следовало ли Минхёку, ударяясь в откровенность, представить собственные?       Не произнося ни звука, Минхёк ощущал, как сгорали на языке под волной горячительной жидкости слова, идущие друг за другом совершенно бесконтрольно.       Шин Хосок. Ли… Минхёк?       Некие личности, которые спустя время воспринимались раздельно друг от друга, отдельно от самого Минхёка. Слишком болезненные воспоминания, расставание и попытки забыть, отстраниться, начать сначала. Те, кто заставлял краснеть, злиться и плакать в тайне от всех, пусть и редко, когда уже переполнен сожалениями, страхами, отчаянием. Именно эти два человека, которые, наверное, не могли быть вместе, сосредотачивали и хорошее и явно плохое, задевая то в душе, что абсолютно точно уже не стоило трогать. До сих пор только они вдвоём на крохотном отрезке жизни.       Больше никто не приходил на ум, как бы Минхёк ни старался. Виновных извне не существовало. Они всё сделали сами.       Бутылка, к счастью, опустела быстро. Не успел Минхёк погрузиться в глубины своих уже давно существовавщих терзаний, не успел подумать и о том, как снова удостоит себя чести быть если не несчастным, то недостаточно счастливым, просто потому, что не понимал, как решиться что-то поменять. А как упоенно он предлагал то же самое Хёнвону каждый божий день… Будто только теперь он открыл глаза после долгого сна, наполненного постоянной заботой об обычных вещах: должно быть, он что-то все-таки упускал.       Пока осознание не совсем верного подхода к брату рассеивалось вместе с другими переживаниями, темнота кухни и затем гостиной стала тесной. Вроде бы и склоняясь ко сну, он намеревался освежиться под струями в меру тёплой воды, чтобы перед тем, как наступит очередной непростой день, смыть с себя старый. Самое элементарное, что он мог сделать в его состоянии, стало целым испытанием, поскольку он всё ещё хотел оставаться тихим и незамеченным. Лишь после того, как дверь в ванную за ним закрылась, он, выдохнув, включил свет. Имея план всего лишь раздеться и принять душ настолько ловко, насколько мог, он с удивлением для себя и, наверное, совершенно случайно, заметил на светлом полу несколько красных пятен, слегка размывающихся в плохо сфокусированном зрении. Сначала он решил, что ему показалось, но присев и проведя пальцами по привлекшему внимание месту, понял, что это были ещё совсем свежие капли крови.       Стало неспокойно. Минхёк не помнил, чтобы поранился и успел запачкать ванную, зато взгляд, брошенный по направлению к мусорному контейнеру, дал более развёрнутый ответ — на нем так же алела тонкая струйка крови.       Теперь уже вовсю взволнованный Минхёк без колебаний открыл крышку контейнера, вытряхнул пару чистых белых салфеток, лежащих сверху, и с дрожью в теле обнаружил несколько испачканных лезвий. Без особых усилий мысли можно было определить, что был только один человек, которому могла принадлежать эта кровь.       Забывая обо всем на свете, Минхёк подскочил на месте и бросился в коридор, где по-прежнему было тихо и теперь по-настоящему страшно. Испуг гнал его неосторожно, бурным потоком провожая до комнаты Хёнвона, где тот предположительно находился, вот только совершенно в неизвестном для Минхёка состоянии. Ему резко стало плохо от мысли, что младший снова подверг себя опасности или, что ещё хуже, причинил себе непоправимый вред. Тот вариант, при котором Хёнвон мог бы распрощаться с жизнью, упорно отсеивался в панике — Хёнвона просто нельзя было потерять, несмотря ни на что.       Минхёк моментально почувствовал укол совести. Ведь знал, что если произошло бы что-то серьёзное, а его рядом не оказалось, то Хёнвон мог пострадать. Безусловно, физическое состояние Хёнвона намного лучше, чем раньше, ему были под силу прогулки и некоторые виды нагрузок, но ментально он ещё не окреп. По крайней мере, он не выказывал желания что-либо изменить, и потому обоим братьям было трудно. В какой-то момент Минхёк стал подозревать, что одним только уединением и безинициативностью всё не ограничится. Резкий отказ от психотерапии и возобновления обучения все сильнее угнетали в Минхёке идею бороться с Хенвоном или же наряду с ним за призрачное благополучие, чтобы обоим, наконец, стало легче. Старший уже и не знал, какую беду необходимо искоренить, запутался, выбирая между ним и собой, и в результате стал винить себя, потому что всё ещё не считал Хёнвона самостоятельным.       После того, как Минхёк как можно быстрее включил свет и подлетел к лежащему в своей кровати брату, тот ответил слабовыраженным недовольством, потирая глаза. Его привычная голубая пижама сливалась со схожим по оттенку пухлым одеялом, и было трудно разобрать с ходу что-то из ряда вон выходящее, что Минхёк уже представил, перед этим обнаружив следы крови. Минхёк был сам не свой и даже не понимал, как резко дёрнул брата за руку, первым делом задирая рукав и проверяя запястье.       — Ты что творишь? — пытался возмутиться и увернуться Хёнвон, потянув руку на себя, но его перехватили уже с другой стороны.       Игнорируя вопрос, Минхёк буквально насильно вытянул уже другую, левую руку, не найдя ничего подозрительного, он дёрнул ворот, распахивая рубашку и на секунду замер. Предплечье оказалось перевязанным.       Повязка тут же была грубо сдернута, под ней спрятаны несколько неглубоких, но продолжительных порезов. Это результат того, о чем Минхёк боялся даже говорить. Он просил Хёнвона быть аккуратным, но тот намеренно изувечивал собственное тело, пока его не было дома, пока никто не видел и не мог остановить. У Минхёка перехватило дыхание, он не сразу смог что-то, с трудом справляясь с работой легких, сказать.       — Какого черта? — повышая голос, недоумевал он, ослабляя хватку. — Зачем ты так поступаешь?       После небольшой, но незапланированной потасовки, Хёнвон сжался и стал смотреть затравлено, будто именно сейчас, а не в момент расправы над собой, ему угрожала опасность. Он то ли не понимал, что делал ранее, то ли не осознавал, к чему это точно не приведёт. К адекватному диалогу и решению проблем во взаимоотношениях, к примеру. К тому, чтобы наконец начать жизнь, а не закончить её совсем.       Опасения подтвердились. Минхёку стало настолько страшно и обидно, что он, вместо того, чтобы позаботиться о самочувствии младшего, оттолкнул его и отошёл назад, постепенно теряя самообладание.       Если он вдруг заснул, почему его сон стал кошмаром? Почему ни одно его слово не имело ценность? Его не слышали и его не слушали.       — Объясни, почему? Почему… ты так хладнокровен, когда делаешь подобное? Тебе плевать на мои… чувства? Плевать на меня?       С каждым словом дышать становилось все сложнее, и пусть Минхёк выражал свои эмоции не без помощи чуть ранее выпитого алкоголя, они шли из самого сердца, из глубины оставленных на нем ран. Ему было так больно смотреть на Хёнвона, который шёл лишь к самоуничтожению, причиняя себе и ему вред. Он не цеплялся за возможности, не пытался оправиться, он отвергал протянутую руку помощи и продолжал убивать себя постепенно. Каждая мелочь метко, точечно, оставляла шрамы на душе Минхёка, и эта капля, как в самой страшной пытке, стала последней. Понимал ли это Хёнвон?       — Я плохо заботился о тебе? — не унимался старший. — Я же все для тебя делаю…       — А разве я просил?       Минхёка словно окатили холодной, нет, ледяной водой. Про себя попутно повторяя самый большой вопрос «что же я сделал не так?», он наконец неожиданно получил жестокий, но крайне честный ответ, горящий в глазах Хёнвона какой-то необъяснимой яростью. Возможно, Минхёку показалось, что Хёнвон говорил это с нескрываемой злостью, однако смысл впечатался в сознание более чем чётко и вкрадчиво.       Минхёк старался быть хорошим — с некоторых пор, а именно со смертью родителей, не для всех, только для него. Просто потому, что больше никого у него не было, или он тянул за собой ту слепую любовь с самого детства, сложно разобрать. Возможно, не стоило бы отделять одно от другого, но нужно было понять, что хорошим, таким, каким хотел, Минхёк так и не стал. Что никто не оценил того факта, как он стыдился и пытался заглушить в себе прошлые деяния. Что он, в конце концов, постоянно чем-то жертвовал, по чуть-чуть, не так явно, но вполне осмысленно. Почему-то этого всегда было недостаточно и почему-то от того никому не было пользы.       К сожалению или к счастью, просто так вышло.       Ни его забота, ни он сам не был нужен. Теперь он не теряется в догадках, он это знал.