Hungry eyes

            Ощущения ночью обманчивы. В это время суток непозволительно много отвлекающего от истины света, порой жизнь только начинается, прокладывая свой путь из гипертрофированного содержания человеческих душ. Темные штрихи пороков оставляют жгучий след на коже, самые черные из них - и вовсе срывают эту самую кожу, бросая оголенные тела под столбы искусственного свечения. Так выходит, что человек ночью либо укрыт одеялом из тысяч звезд, либо сожжен их беспощадным сиянием и тлеет тихо до утра, пока не воскреснет или покинет суровый мир. Бывает и навсегда.       Иногда это только заметки перегруженного воображения, а иногда хроники суровой реальности, и всё же колько всего может произойти за одну лишь ночь.       Минхёк выбежал из дома на задний дворик с такой злостью и скоростью, что противостоять ему было бы рискованно для жизни. Терпеть до утра, сковывая в себе эмоции, чтобы грамотно расставить все точки над i в очередной раз, больше не было сил. Весь он - чистый порох, готовый подорвать себя вместе с тем, что только смог бы ухватить. И он мог бы. Хватило бы крохотной искорки.       Если бы в тот момент он потерял себя или что-то ценное своему обреченному сердцу, ему бы не было так больно, чем тогда, когда пришлось бы пронести эту потерю со всеми последствиями через будущую жизнь. Потому что каждый день своей совсем недолгой еще жизни он только и думал что о последствиях, о тяжести возможно неверно принятых решений, и всегда старался быть аккуратным. Всё время он словно пребывал в состоянии оцепенения с лезвием в руке над пульсирующей артерией, боясь шелохнуться и нарушить, уничтожить постоянство своего существования. Он твердил себе "тише-тише, не делай резких движений" и робко переносил свою мантру на других, чтобы хлипкий карточный домик взаимодействий не разрушился. И он долгое время не подозревал, что у этого домика отсутствовал фундамент.       Он стоял, опираясь о дверь, поделив свое бремя с безнадегой. Прохладный ветер дул ему в лицо, остужая и успокаивая. Лучше, однако, не становилось.       Если присмотреться, всё не обрушилось в один момент, тот процесс был долог, изощрен. Наверное, он рос таким, каким нужно было, чтобы потом, при столкновении с препятствиями в лице других людей он испытывал эту боль, это недоумение, разочарование, страх. И в конце концов потерялся в лабиринте отношений с единственным устойчивым желанием - никогда их больше не строить. Не быть заложником, не быть и тем, кто может навредить. Уже не быть кем-то, кем хотел бы стать, не быть никем. Не стараться им не быть для того, кто являлся всем. И только и всего, потому что тому это всё, его старания, забота, он сам, были не нужны. До того просто, что не стоит пояснять и требовать пояснений.       Попытайся Хёнвон объяснить своё поведение, Минхёк бы его и слушать не стал. Это раньше он утопал в предположениях, вариантах все исправить, допытывал и много-много предлагал, но какой теперь был смысл? Давно следовало быть более внимательным, тогда, возможно, он заметил бы, что Хёнвон утратил интерес к тому, чтобы называть его своим братом, и только ли смерть родителей виной? Наверное, было что-то резонное в хладнокровном причинении Хенвона вреда самому себе, быть может, с каких-то пор они оба уже мертвы, и любые действия не играют значительной роли...       Тогда откуда вся эта боль, буквально разрывающая своими тупыми отвратительными клыками и разум и тело? Так живо, с таким безумным голодом... Откуда?       Пытаясь сосредоточиться на дыхании, Минхёк вслушивался в ритм собственных выдохов, но паника лишь нарастала, они становились чаще. Только его тело замечало холод, не он, всё извне для него, напротив, потеряло всякое значение. Он медленно опускался на землю, почти не держась хоть за что-нибудь, и, казалось, мог закричать от бессилия в любой момент. В голове было бессчетное количество коротких мельтешащих мыслей, никак не собиравшихся в единый поток, но так или иначе несущих Минхёка по бушующим волнам прямиком к срыву. Глубокий вдох, чтобы попытаться успокоиться, ещё один не слишком внятный, ещё - и попытка провалена окончательно.       Чувство, как горячие слезы скатывались по щекам, тяготило сильнее самой причины их появления. Каждая мелочь, брошенная в копилку с разочарованиями, имела вес и создавала в совокупности неподъемную ношу. Эти худые покатые плечи не были способны вынести так много. Их обладатель не должен был столько на себя взваливать, но он это сделал и потерпел поражение.       Сидя у порога и закрывая лицо ладонями, Минхёк натужно всхлипывал, едва не срываясь на скулеж, как больная побитая дворняга. Ему необходимо было сделать что-то сиюминутно, что-то, чтобы спастись от преследований осознания и всё-таки успокоиться. Он так устал, и усталость эта была настолько значительной, что все попытки подняться и хлопнуть дверью со всей дури не окончились бы успехом. Оставалось обхватить ноги под коленками и упереться спиной в стену с желанием сжаться до размеров атома, пока слезы сами собой не кончатся, и всё это вокруг- тоже.       Он никогда не делал чего-то по правде безрассудного. Но наконец понял, почему люди иногда поступают именно так.

___

      Доверять собственным чувствам не так уж просто. Вопреки заблуждениям большинства они могут быть в корне неверными и даже опасными. Накладываясь на чувства других людей, они меняют свою форму и выражение, ошибки накапливаются, и в результате становится очень сложно отделить их друг от друга, отследить происхождение и дать им выход. Ответить на вопрос "так где же все-таки настоящий я?" становится труднее. Иногда почти невозможно, но если по какой-то причине этот вопрос продолжает врываться в сознание, то у ищущего существует шанс найти ответ.       Так что же Минхёк на самом деле чувствовал?       Когда отец издевался над Хёнвоном, не так явно и агрессивно, но губительно для него, Минхёка охватывал страх, он не знал, что делать, и с целью защиты самого себя не делал ровным счетом ничего. Потом этот страх за себя и своё трансформировался в ужас потери, и с тех пор он перестал понимать, где же прячется он настоящий. Парень, который хотел жить легко, который хотел, чтобы его любили не за что-то, а просто так, как он любил когда-то Хёнвона, затерялся. Формула счастья очевидна, вот только переменные неизбежно изменяют свое значение и влияние на ответ. Они оба запутались, утомились, так и не обнаружив решения, и остались совсем одни, и что хуже - сами по себе.       "Я не должен злиться на Хёнвона, - убеждал себя Минхёк, - только за то, что всё это происходит". "Я не должен его бросить, - думал потом, - лишь потому, что он опустил руки".       Но должен ли был терпеть унижения, глотать обиды и настаивать на безуспешном? Поощрять то, как Хёнвон уничтожает их связь и, что важнее, себя самым варварским образом?       Настоящий Минхёк хотел бы однажды поступить сгоряча.       Он представил, потому что больше ничего не мог, и его фантазия носила практически прямой характер, как он, будучи ещё в родительском доме, в своей с братом комнате за письменным столом держал карандаш над чистым бумажным листом. Ничего необычного, лишь очередной, снятый с паузы вечер за рисованием, тем, что ему хоть как-то подвластно. Только от него зависело, что получится в итоге: какая композиция, с какой прорисовкой и с каким, наконец, сюжетом, покажет ли он его кому-то или уничтожит бесследно. Не его рука с его навыками, он сам был тверд в своём решении. Он ничего не стремился повернуть вспять, ведь это всё лишь в его голове, но именно поэтому на него посмотрели бы по-другому. Он не оглядывался на воспоминания, как на фотографии в рамках на стене, спускаясь по лестнице в столовую, где собралась вся семья в ожидании его. И он не стал к ним присоединяться, вступать в дискуссию, потому что в этот раз ему действительно нечего было сказать. Мама бы недоуменно спросила:       - Разве ты не будешь ужинать?       И была бы немного расстроена, но не обеспокоена. Как и отец. Как и Хёнвон.       Наверное, это бы стало ключевым. Такое правдоподобное поведение, шаблонное и ожидаемое, привитое с самого детства, подвело бы его к тому краю, с которого не вернуться - только прыгать.       И Минхёк лишь искренне и коротко извинился за это и за многое другое, не глядя на их изумленные лица и доставая из маленького кухонного ящичка коробок спичек.       Несколько движений, и всё в огне. Самый надёжный и по-своему прекрасный в своей ритуальности способ избавиться от чего-то. Так красиво, так величественно.       Пожар охватил бы дом так, как, наверное, не бывает, - молниеносно и пламенем до небес. Всё вмиг преобразилось: и мать, и отец, и Хёнвон. Им вдруг стало важно ухватиться за жизнь и друг друга, так что остальное просто потеряло смысл. Суета, хаос, настигавший их, выгонял их на улицу, где они не могли спрятаться за каменными предрассудками, наигранными амбициями и глупыми конфликтами. Внутри и снаружи горели сотканные всеми ими недоразумения, недопонимания и претензии, пусть, возможно, и ценой собственной жизни. Теперь это было не столь важно.       Минхёк не оглядывался на пепелище, которое устроил. Убедившись, что вся его семья осталась абсолютно ни с чем у огромного костра, но друг с другом, он ушёл, сохраняя в себе частичку тепла. И уже не хотелось кричать о том, как он ненавидит их за всё, что они сделали с собой и с ним, потому что ничего из этого уже не было. Только приходящее в норму сердцебиение за пределами воображения, где по-прежнему холодно и одиноко, и где он ничего не способен был сделать по-настоящему.       Вот он доверился собственным чувствам. Они не нравились ему, он не нравился себе. Тот пугливый мальчишка внутри него осуждал его за такие мысли. Какой-то другой, решительный, воинственный Минхёк обнажил душу перед собой. Он спросил: а что, если я и правда могу поступить иначе?       Нынешний Минхёк, заплаканный и истощенный смотрел вдаль, не видя толком ничего, и повторял едва-едва: - Могу ли я? Можно ли мне?       И ему никто, вероятнее всего, не имел права запретить.

___

      Было тяжело преодолеть себя, подняться, вернуться в дом. Минхёку нужен был сон, но не в той комнате, не в тех стенах. В кои-то веки он не задумывался о том, что будет потом. Не стояло цели, к чему идти, главное, увеличить отрыв с той частью себя, которая напрасно пустила корни не в самой благодатной для того почве. Уйти от соблазна пойти на поводу у собственных никчемных надежд, уйти от снедающего чувства безысходности, да так далеко, чтобы заблудиться и дорогу назад уже не найти, не так и важно, к чему всё это привело бы - последствия не были столь значимы, исключительно действия без отсылок и привязок к будущему. Никакого будущего на этот раз - не сегодня. И может быть, стоило так сделать уже давно.       Приближалось утро, состояние было по меньшей мере отвратительным. Новому дню следовало отказать в привычном занудстве, поступая не совсем ожидаемо, потому что абсолютно любому терпению однажды приходит конец. Вместо спешного умывания горячий душ, вместо приготовления завтрака на двоих - стакан теплой воды и ещё несколько глотков по пути в свою комнату. Найденный старый рюкзак, так и не разобранный толком с прошлого года, снова стал востребован: только самое необходимое, что посчиталось таковым, попадая под руку, отправилось туда. Всё это заняло некоторое время, стрелки часов на стене в гостиной дошли до отметки в шесть утра, и Минхёк, уже хватая куртку с вешалки в коридоре, встретился с Хёнвоном, выглядевшим так, словно ничего не произошло. Тот замер на месте, ничего, впрочем, не говоря и ничем не интересуясь. Минхёк лишь спросил спокойно:       - Справишься?       После небольшой паузы, ничего так и не услышав в ответ, он ушёл. На столе лежал запасной комплект ключей, наличные и стикер со списком телефонов.       Солнечная погода не трогала, как не трогали и расспросы от коллег в кафе, смену в котором Минхёку предстояло закрыть. Он как-то с ходу погрузился в работу, не концентрируясь на своём самочувствии. Большое количество посетителей и заказов не давали отвлекаться на личную жизнь и в каком-то смысле это даже было кстати. День прошёл для него быстрее обычного, его не тревожили мысли о будущем, как, наверное, и о прошлом. Он, пробуя, плыл по течению, безо всяких планов и идей.       После работы, когда начало темнеть, он наперевес с рюкзаком вышел на улицу и затерялся в толпе.       Кто-то спешил домой, к семьям, кто-то направлялся компаниями выпить и развлечься, кто-то, возможно, как он, шёл не куда-то, а просто, чтобы идти. Иногда праздное существование - лучшее, что может предложить время. Стоить заметить вязкую меланхоличность момента, и она уже тает, как первый снег. Даже не объятый сожалениями, а сопровождаемый горечью скиталец по-своему удачлив лишь потому, что ещё находит в себе силы идти. Идти и смотреть по сторонам, замечая что-то, чего раньше не видел, или идти и не обращать внимания абсолютно ни на что. Сопереживать случайному прохожему или преисполниться пустотой души - выбор каждого. Правильного решения нет и неверного тоже, есть только то, что в конце концов должно произойти.       Оно должно было произойти, и Минхёку не хотелось в это вмешиваться.       Обходя квартал за кварталом, он не искал чего-то конкретного и не знал, сколько ещё будет так скитаться. У него не было в запасе какого-то особого варианта, чтобы выжить, но после всего казалось, что хуже уже быть не может. Если когда-то он нашёл выход из ситуации, пусть не самый и приятный, то теперь-то справится. Несмотря ни на что, он имел работу и всё ещё учился, у него даже был настоящий друг, который обладал невероятным терпением. Было чуточку горько, но все-таки замечательно перечитывать его сообщения, полные понимания и поддержки. Жаль, что Минхёк не был способен принять чувства Чжухона в полной мере и тем более ответить на них. Что ещё более неловко - с большей вероятностью Чжухон понимал и это, потому и не настаивал, не торопил, не утомлял. У Минхёка было время подумать, что-то решить и к чему-то наконец прийти, каким бы конец маршрута ни оказался.       Так, не планируя изначально, Минхёк добрел до моста Панпхо и сделал это ненамеренно вовремя. Вероятно, он устремился туда вместе с другими людьми, желавшими полюбоваться вечерним представлением самого большого фонтана, что было совсем неудивительно для того времени года. Как местные, так и туристы, собирались на южном берегу со стороны парка и наслаждались яркими мгновениями. Меньшая часть наблюдающих, к какой относился и Минхёк, прогуливалась по самому мосту, обозревая куда больше, чем просто сотню маленьких подсвеченных потоков воды, ударяющих в реку Хан.       Минхёк прогуливался вдоль нижнего яруса. Он словно был внутри этого удивительного радужного экрана, собирающего взгляды огромного числа людей. Но он не чувствовал взглядов, прикованных к нему, ему было довольно комфортно под защитой переплетений света и воды, они отталкивали от него всё то, к чему он мысленно не был готов прикоснуться. Вокруг него простирался город со всеми его странностями, тревогами и суетой, а там, на мосту, будто на островке принципиально другого устройства, он просто дышал и смотрел.       На том берегу, чуть дальше от излюбленного для пикников места, он бывал и ранее. Существует определённое время, когда людей здесь почти не встретишь, и это время лучшее для того, чтобы им насладиться, и совсем необязательно быть фонтану с его чудесной инсталляцией или чему-либо другому - Минхёк знал это по собственному опыту. Когда он был здесь, всего пару раз, сформировалось его отношение и к этой земле, и к этой воде, и даже к воздуху, особенному в его восприятии. Особенному не потому, что здесь было лучше, красивее или уютнее, а потому что он был тут со значимым для него человеком. С самого знакомства он понимал, что оно не окажется простым, но чтобы настолько... Хосок удивлял его множество раз. Во всех смыслах.       Они гуляли по берегу, потому что обоим нравилась такая атмосфера, очень деликатно обнажавшая души и намерения. Всё казалось волнующим, искренним и одновременно с тем удалённым от реальности. Лишнее оставалось за пределами их мира, будто кто-то любезно охранял их, позволяя побыть другими и побыть счастливыми. Да, как бы теперь ни странно было вспоминать, в некоторые моменты Минхёк был действительно счастлив.       Лучшие моменты укрылись за худшими, обостряя последствия волнений в душе. Так уж устроена психика - отпечатать сильнее всего в памяти именно плохое, чтобы предостеречь и защитить при возникновении новых опасностей. Чтобы не жить прошлым, а смотреть вперёд, только с сомнением и всегда-всегда быть начеку. Возможно, быть хладнокровным и прямолинейным, иногда давать отпор, уметь постоять за себя, а порой открыто нападать. Рано или поздно каждому взрослому в определенной пропорции приходится становиться таким.       То, что Минхёк не позволил себе в силу известных обстоятельств, теперь вырисовывалось вполне правомерно очередной проекцией с незамысловатым сюжетом.       На песчаном берегу, где начинали расходиться люди, оставляя после себя пустошь, Минхёк представлял двух людей. Когда радужные потоки фонтана освещали их, они были скованы. Один был увереннее, и когда фонтан перестал светиться, он взял другого за руку. Они не смогли бы сделать это раньше и смелее, потому как нашлись бы те, кто заметил это и осудил бы — всё бы закончилось, не начавшись. Было жаль утратить маленькую свободу в пределах переплетенных пальцев, пока стук сердца отчаянно заглушал шум волн, и доверие было таким ощутимым. Тем временем их лёгкая прогулка по песчаному полотну в свежих объятиях ветра сама располагала к чему-то большему, чем просто трепетному хранению чувств. У Минхёка всё внутри горело от удержания заветных слов, всё колыхалось, как по волнам, когда Хосок сжимал его руку, а потом предложил устроиться прямо у кромки воды, не боясь промокнуть. Хосок будто и не боялся тогда ничего, так уверенно наслаждаясь тем временем, обращая взгляд вдаль и на Минхёка, так искусно выдерживая момент и прижимая к себе слишком аккуратно и бережно, чтобы этому быть нарочито интимным. Закономерное смятение сменилось честным разговором о самом обычном, затем молчаливым согласием и чередой сладких поцелуев, оставивших ожоги на губах, где-то даже глубже, на сердце.       Если бы Минхёк знал тогда, как хрустальный мостик доверия разрушится, как его сердце не разобьют, вырвут из груди, он бы не ждал трепета от тех моментов. Без сострадания к себе и к нему, он разорвал бы связь, и остался бы более здоровым и целым, чем сейчас.       Он же наивно утратил чувство страха перед Хосоком. Тот уверял, что всё, чего стоило опасаться, уже позади. Минхёка пожалели, ему посочувствовали, с ним, можно сказать, объединились, изображая какое-то диковинное "мы", с которым Минхёк знаком ещё не был. Этот опыт дорогого стоит, и всё же сложно было ограничиться лишь принятием того, что он когда-то был.       Будь Минхёк сейчас там, на месте того Минхёка, только с нынешним багажом знаний, он бы распорядился ситуацией, а не наоборот. Не стал бы слушать те слова и обещания, что всё будет хорошо, потому что ему теперь есть на кого положиться, что его ценят, что он нужен, нет, все это ложь. Он бы твердо отказал Хосоку в продолжении этого фарса, не позволил бы прикасаться к себе и смотреть на него так, будто у Минхёка просто нет выбора. Отсекая хорошее, как нечто поддельное, искусственное, он бы выхватил свою руку, оттолкнул, и если бы потребовалось, ударил, быть может, много раз, больно и до явных отметин-напоминаний, чтобы никогда больше...       Сладкая, пусть и воображаемая месть, приторным химическим вкусом растворялась в сознании. Розовые, сиреневые лучи, вплетенные в маленькие водопады, струящиеся прямо перед Минхёком, теряли всякое очарование, потом исчезли, снова делая это место скучным, тихим, умиротворенным. Однако до покоя в душе было очень далеко. Сколько ещё ему придётся скитаться, чтобы однажды обо всём окончательно забыть и равнодушно воспринимать факт своего проигрыша в борьбе за привлекательной наградой, которую он, едва распробовав, потерял. Сколько пройдёт ночей, которые он ни с кем не сможет, кроме призрачного дыхания города, разделить? Если у чувств есть срок давности, то каков он? Почему нельзя узнать о нем и просто отсчитывать день за днём? Ведь даже день в отсутствии смысла жизни - непосильная ноша, кто бы что ни говорил, чтобы утешить.       Стоять вот так, держась за ограждение и смотря по сторонам, казалось, без особой устали Минхёк смог бы до утра. В каком-то роде он выгуливал хранящиеся в его голове мысли, вытряхивал, как ненужный хлам из своего рюкзака, и топил в реке. Возможно, стоило поделиться переживаниями с Чжухоном, так бы он польстил ему, помог себе, не став при этом таким ужасным и слабым в его глазах, каким воображал. Рассуждать о том проще, чем выбирать и действовать, хвататься за шанс разбавить напряжение, как это делают другие, это несколько эгоистично и вместе с тем правильно, но не совсем то, что по итогу было нужно именно ему.       Чувство некоторой свободы, ещё непродолжительной и толком не распробованной, наталкивало на занятные выводы: скорее всего, Минхёк бы не хотел, чтобы его поняли от и до, поскольку это бы означало, что о нем будут знать слишком много, возможно, даже больше, чем он сам хотел бы о себе знать. В настоящий момент ему более чем достаточно осознавать, что в мире существуют по меньшей мере два человека, которым известно о нем так много, чтобы сделать ему максимально больно и манипулировать им в собственных целях. Не дать завладеть собой, сопротивляться и отрицать, будучи все ещё прикованным к этим людям, все равно что отрывать по кусочку от своего тела, потому что они так же неизбежно ходят за ним в его мыслях, отражаются во всём, на что он смотрит, даже если он не делает ничего, чтобы вернуть утерянное. Даже если ему кажется, что он делает нечто разумное и правильное, он делает это ради них или на зло им - раздробленным предательствами образам, нашедшим себе комфортное место в его воспоминаниях.       Иллюзия порядка мыслей, хотя бы стремления к нему, увы, недолговечна. Минхёку нравились новые ощущения только в контексте определённости. Возможно, из-за пережитых потрясений стабильность была как никогда нужна для выживания. Одна ночь или тысячи таких, чтобы подумать или одуматься - то, чего он хотел, но на что не мог рассчитывать, потому что знал, придёт день, и завладеют им другие, более мрачные мысли. Совсем не факт, что он проявит силу духа и не пойдёт на крайние мере, поскольку варианты - самые худшие - в запасе есть всегда.       С этими рассуждениями Минхёк провел несколько долгих минут, провожая последних зевак, покидающих пляж. Стало значительно прохладней, потому он натянул привычным движением рукава куртки до самых пальцев, поежился, приблизился к ограждению и оперся на него руками, собираясь полюбоваться видом ещё немного. Вокруг было так спокойно, что он совсем не ожидал вдруг увидеть рядом с собой другого человека, и тем более ощутить на своих плечах его ладони.       Всё произошло чрезвычайно быстро. Не успев отреагировать хоть как-то, скрученный Минхёк был оттолкнут в сторону кем-то довольно сильным, и всё же как только рефлексы начали работать, он высвободился из хватки, отшатываясь от обидчика на безопасное расстояние. Большой рюкзак не давал возможности быстро расправить плечи, зато пока Минхёк выпрямлялся, тяжело дыша от волнения, он смог взглянуть на того, кто на него напал.       Это был незнакомый мужчина лет тридцати, очевидно крепкого телосложения, на нем был тёмный классический костюм и ни намека на сомнения, будто он точно знал, чего хотел от Минхёка в этот самый момент. Вместо того, чтобы запугать свою жертву каким-либо оружием, он выставил раскрытые ладони вперёд, и убедившись, что Минхёк, напуганный, собирается бежать, осторожно начиная шаркать кроссовками в противоположном направлении, приказал:       - Стой на месте! Никаких глупостей!       И не то чтобы это убедило Минхёка послушаться, но злить этого человека и испытывать судьбу таким образом он явно не хотел. Его могли бы если не ограбить, то убить или похитить. Замерев и глядя то на него, то вокруг, Минхёк пытался соображать, что с ним будет в следущую секунду, и что же ему с этим делать. Поблизости как на зло не было ни души.       - Что вам нужно? - прямо спросил он, сжимая с силой лямки своего рюкзака.       Незнакомец все ещё был на расстоянии двух метров, но не приближался.       - Мне нужно, чтобы ты успокоился.       - Что?       - Просто, пожалуйста, не совершай глупостей, Минхёк.       Собственное имя на чужих устах резало слух. Вмиг стало и страшно и тревожно. Мин не понимал не столько того, откуда его могли знать, сколько того, что от него хотели добиться. Он ведь никому не причинил вреда и не должен был переживать об этом, но вот он снова оказался втянутым в неприятности, только теперь сбежать от них не просто хотелось, а было необходимо. И видимо, он выражал это всем собой, что не скрылось от незнакомца — тот среагировал молниеносно, когда Минхёк решился бежать.       Его прижали к поверхности опоры, не позволяя вырваться. Схватили крепко, и пусть больно не было, паника продолжала наростать. Теперь лицо того человека было близко, Минхёк мог слышать его дыхание и видеть то, как он внимательно смотрел ему в глаза, будто бы преследуя цель расшифровать мысли, вытянуть их на поверхность тоненькой проволокой, хаотично закрученной своим хозяином. Они точно не встречались прежде, но от него исходила мощная по силе уверенность в том, что он должен сделать. Как только Минхёк понял, что его потаенное каким-то образом начинало от него самого ускользать, и он неизбежно терялся в догадках происходящего, сразу собрался и ударил со всей дури мужчину в живот. Тот, хоть и допустив подобное, явно не ожидал резкого сопротивления, но в любом случае был более проворен и силен, поэтому вернул доминирующее положение и, уже четко зафиксировав Минхёка, зажимая ему рот рукой, потащил его к концу моста, где стоял, по всей видимости, подготовленный заранее автомобиль.       После того, как Минхёка буквально затолкали на заднее сидение, заперев дверцу и отсекая таким образом пути к отступлению, он заметно поутих, готовясь к худшему. Мужчина сел за руль и выдохнул, прежде чем завёл двигатель и начал движение.       - Просто посиди тихо, мы немного прокатимся и вернёмся обратно.       В его тоне не было ноток гнева или раздражения. Он, будучи довольно спокойным, то и дело поглядывал на Мина через зеркало, а Мин не мог сосредоточиться на чем-то одном, и все думал, что же его ждёт и когда появится возможность изменить ситуацию в свою пользу. Пока таковой не представлялось, ведь кто знал, было ли оружие или сообщники у этого человека. Они проехали так минут пять в полной тишине и напряжении, разбавляемом лишь видом на улицу через тонированное стекло. -       Меня зовут Шону. Я здесь, чтобы приглядывать за тобой.       Услышав это, Минхёк тут же решил развеять сомнения, странно терзавшие его с первых секунд.       - Это Хосок вам приказал?       Шону ненадолго отвлёкся от дороги, снова взглянув на своего пассажира. Атмосфера еле уловимо поменялась       - Не приказал. Попросил.       - Это всё меняет, - фыркнул Минхёк, испытывая смешанные чувства. - Отпустите меня, или я обращусь в полицию.       Автомобиль повернул, и Минхёк качнулся в ту же сторону. Больше его страха было только раздражение от осознания того, кто и как его преследовал, возможно, давно и тщательно, теперь открыто и настойчиво. Так похоже на него, так грязно.       - Конечно, ты можешь обратиться куда угодно, - неожиданно согласился Шону, - главное, чтобы ты не шёл на крайние меры, как сейчас.       - Какие ещё крайние меры?       - Ты всё понимаешь, Минхёк, я говорю о самоубийстве.       Минхёк вдруг оглянулся в попытках оценить свои действия. Он не отдавал себе отчёта в том, что делал что-то, что можно было расценить подобным образом, однако если копнуть глубже, то он пришёл к мосту не в лучшем расположении духа и вовсе не для того, чтобы полюбоваться радужным водопадом. Он был словно в окутавшем его тумане, в дымке своих глубоких рассуждений. Вероятно, у него был припрятан вариант ухода из жизни, во всяком случае, он не относился к самоубийству легкомысленно, потому что это серьёзный шаг, для которого нужно чуть-чуть больше, чем у него было, чтобы сломить его. Минхёк бы не стал отрицать, что совсем не думал о подобном, просто не был готов. Вступать в спор он не стал.       - Моя жизнь - это только моё дело. Так ему и передайте.       - Разумеется, ему это известно, - мужчина притормозил на светофоре и первый раз за всю дорогу обернулся к Минхёку, - но по какой-то причине он не в состоянии допустить, чтобы ты причинил себе вред.       Наверное, по той же причине Минхёк испытывал теперь доселе неизвестное чувство, вздымающее его грудь изнутри, как если бы его душе стало тесно. Ему хотелось сжать себя до обычного состояния, не дать себе принять сказанное, ведь ещё полчаса назад он пытался стать сильным и уничтожить то, что уничтожало его. Из неоткуда появился этот Шону и говорил прямо абсурдные вещи. Говорил со знанием дела, так насколько много он знал? Минхёк залился румянцем, хотя отныне у него не было никаких сил стыдиться очевидного - пускай стыдится Хосок, и пускай он перестанет вмешиваться в чужую жизнь.       "Он не в состоянии допустить..."       - И это тоже он просил передать?       Шону хмыкнул, возвращая внимание вождению.       - А это уже моя инициатива.       Они объехали мост, приближаясь к центру. Всё это время Минхёк думал о том, что было бы хорошо, чтобы Шону не знал, где и с кем он живёт, но шанс был мал, скорее всего, ему было известно куда больше, чем можно вообразить, если в этом замешан Хосок. Тем не менее они оказались далеко от дома Минхёка, когда Шону припарковался возле весьма людного в дневное время места у крупного офисного центра. Не сказать, что Минхёка это успокоило, но тревожность поубавилась.       - И это тоже моя идея, - Шону вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку и протянул её парню.       Его строгое лицо могло бы внушить доверие при других обстоятельствах, до которых нынешним было слишком далеко.       Минхёк не хотел ничего принимать из рук Хосока, даже через посредников, даже если это их желания.       - Ну же...       Не довольствуясь отказом, Шону взял руку Минхёка сам и вложил в неё карточку.       - Если тебе нужна будет помощь любого характера - звони мне. Хосок сейчас в Японии, и ему будет приятно узнать, что с тобой всё в порядке.       - Со мной всё в порядке, - спонтанно проговорил Мин, после чего блокировка двери щелкнула, и он потянулся к ручке, чтобы наконец выйти.       - Ты уверен?       На мгновение Минхёк затормозил, как-то по-своему восприняв вопрос, но затем сразу вернулся к намеченной цели.       - Да.       И поспешил удалиться как можно дальше.       Опасение, что всё не закончится так просто, ещё какое-то время преследовало его, но в конце концов, он слишком устал от всего и перестал бежать в одному богу известном направлении. Он остановился у давно закрытого магазина с потухшей табличкой и одиноким столиком возле входа, просто сел на землю, ставя рядом с собой рюкзак и опираясь только на вездесущее желание, слившееся с ним воедино: больше не доставить никому проблем.       Визитка покоилась в кармане его куртки и, как ни странно, она не тяготила его.