Hungry eyes

      Хёнвон был красив. Он манил своей естественной красотой, которая в любящих руках могла бы засиять по-особенному. Чангюну же нравилось и то, как нечто угнетало в мальчишке лучезарность, отдаляло в нем безупречность на такое расстояние, что можно было простить себе быть неосторожным с ним, ранить или даже искалечить. Бессилие олицетворяло власть над этим без преувеличения прекрасным произведением искусства, возвышало обладателя, он мог дышать через него. И с позволения младшего искусно наносить шрамы, делая себя бессмертным в рамках чужой жизни. Преувеличение собственной важности посредством зарождения отнюдь нездоровой, тяжёлой зависимости помогало хоть как-то оттянуть забвение и прожить сколько-то ещё и ещё. В каждом прикосновении, необходимом и неповторимом, таилось столько мистического огня, сколько не было ни в одном искреннем слове, хотя они все до одного были безумно ледяными с самого начала. С первого дня и Чангюн и Хёнвон, не сговариваясь, называли вещи не своими именами и наделяли их другим смыслом, получая на время иную, искаженную реальность, подпитывающую каждого из них по-своему.       В разлуке недостаток, недомогание, жажда наростали, и обыденность не была способна восполнить недостающее в полной мере. Длительное отчуждение закладывало разломы в защите: у Хёнвона угасала вера в себя и трепет к брату; у Чангюна конфликт между собой и окружающим миром усиливался и закручивался в смертоносную воронку. В этой рушащейся как карточный домик реальности спустя долгие тревожные месяцы Хёнвон, впустив в неё Чангюна, не мог вымолвить и слова, не дрожа всем собой, старшему же ничего не оставалось, кроме как взять его за руку, аккуратно поместив её между своих ладоней, будто бы подготавливая его для чего-то особенного, и ранить снова.  — Как твои шрамы? — Чангюн выдохнул, найдя лучший для того момент, на холодную бледную кожу, словно пытаясь согреть на морозе, который сам и вызвал, да делал только хуже, потому что Хёнвон с трудом поднял на него затравленный взгляд и не удержал слёз. — Затянулись?  — Не все… — прошептал он, говоря о шрамах как явно не о следах травм на теле, а о тех травмах, что гораздо глубже. Их не увидеть, можно лишь почувствовать или излечить. На последнее рассчитывать точно не приходилось, ведь и раньше каждая их встреча ознаменовалась горечью, едва переносимой после.       Их уже не скреплял какой-то немыслимый договор с тяжестью долга и его избавлением друг перед другом, никаких странных ритуалов и попыток найти им объяснения. Новые привычки, совершенно простые, незамысловатые, навевали неловкость теперь, когда ограничения, казалось бы, исчезли, а тяга, преумноженная в несколько раз, ещё терзала, лишая иммунитета перед принятием решения и фактом того, что это всё — и слова, и чувства, и странное желание противостоять, — в последний раз. Неожиданно не ряд сложных в самом прямом смысле обстоятельств, всего взмах руки разделял их, но они почему-то не становились ближе, не тянулись навстречу друг к другу так, как это делали их чувства. Ток, возникший между ними однажды, поймал вспышку и устроил пожар, ожоги равномерно покрывали всё тело, и оно уже не болело с прежней силой, крича сознанию о спасении, а тихонько тлело, обугленное, почерневшее до неузнаваемости, готовое вот-вот рассыпаться. Чангюн испытывал подобное и раньше, агонию перед сокрушением, но впервые это происходило так интимно, так предательски томно. Слёзы Хенвона его ничуть не удивили, но тронули, кажется, что-то в его черствой душе. Чангюн, по правде, ждал этих слёз, он почти никак не изменился в лице, наблюдая за отчаянно стекающими по щекам дорожками. Он долго, без нежности, но и без ожидаемой от него резкости, смотрел на Хёнвона, как и хотел, чтобы не сделать лишнего, не изменить ход событий, и молчал, позволяя моменту наступить. Такому моменту, когда сказал бы, по-видимому, то, ради чего пришёл и чем смог бы разорвать тонкую, еле заметную, но режущую болью связь.       Чангюну не стоило тянуть, играть в эти странные игры у него уже не было права. Конец наступил, стоило ему принять своё участие, ощутить нешуточную ответственность за чужую жизнь, будто бы он испугался ошибиться с нужной дозировкой лекарства, ставшего ядом.  — У меня есть жена, — твердо начал он, — и сильное давление поста, который я занимаю. Но у меня уже нет того, что пока есть у тебя. Он поднёс руку Хёнвона к его же груди, в которой часто билось взбунтовавшееся сердце. Чангюн превосходно понимал, как беспрепятственно мог присвоить это сокровище себе, использовать его, поглотить, уничтожить. Готовность Хёнвона останавливала его, не позволяла пойти на риск.  — П-почему… — будто не у Чангюна, у высших сил спрашивал младший.  — Хёнвон… Чангюн не хотел отвечать, ведь даже он не обладал нужными словами. Если бы можно было выразить всё как-то по-другому, он бы это сделал для него. Старший чуть придвинулся и обхватил ладонями заплаканное лицо, смотря в самую душу дьявольски человечно.  — Постарайся понять. Я не так ужасен сейчас, я не жесток. У кого-то из нас должно быть по-другому. Пусть это будешь ты. Младший не понимал, он вряд ли бы под напором эмоций смог понять в такую минуту, что же сделал Чангюн. Хёнвон слишком молод, еще не окрепли его намерения, не было за спиной того, что он возделывал долго и упорно, идя обществу или того хуже — себе наперекор. Надумывая чересчур смело, как он сбежит от чего-то, он ни разу не довел дело до конца и не представлял, насколько тяжело покидать, зная, что не вернешься, что конечная цель вовсе не так прекрасна, как об этом мечтал. Фантазии не всегда воплощаются в жизнь, а иногда вовсе принимают другие, далёкие от изначальных, формы, сожаления копятся и делают человека покореженным, даже если когда-то он был совершенно здоров. Если бы Хёнвон прочёл в Чангюне именно это, он бы не дал себе упасть с обрыва и утонуть под его чутким руководством в безысходности. Теперь, все-таки пройдя вместе с Хёнвоном через этот путь, Чангюн хотел, чтобы он помог себе по-настоящему встать на ноги и однажды вспоминал о нём по-другому, не имея причин лить слезы — даже такие, горькие и прекрасные в то же время. Он выдержал столько, сколько, по его мнению, было необходимо, пока Хёнвон не потерялся окончательно в том, что на него обрушили. Было видно, как постепенно и все быстрее он терял связь с миром, сохраняя судорожно концентрацию на человеке рядом с ним. Сказать ничего не получалось, возразить тоже. К лучшему, как думал Чангюн. Вместо того, чтобы вдаваться в бессмысленные уже объяснения, он мягко проводил кончиками пальцев, очерчивая скулы и спускаясь к подбородку, но не касаясь манящих искусанных губ. Приятная на ощупь кожа, частые мелкие вздохи сквозь тёплые слёзы, взмах влажных ресниц, растерянность во взгляде, испуг и упрямое отрицание в выражении лица — вот каким запомнился Хёнвон Чангюну. Ему не нужно было, чтобы его просили забрать свои слова обратно, потому что есть ради чего остаться, вернуться или вовсе никогда не уходить. Более подходящего случая найти невозможно — чтобы отгородить драгоценного для Чангюна человека от той боли, что ждала бы его рядом с ним. Главное для любого — учиться на ошибках и не повторять их из раза в раз, добиваться лучшего результата, за который не будет стыдно. И именно за то, что был честен, сдержался от соблазна, дал свободу и билет в более счастливое будущее, где не будет его, Чангюну не было стыдно. Пока мужество брало верх, он не колебался, не поддался порыву, когда чужие пальцы дотронулись его рук в попытке смягчить решение, Чангюн категорично отпрянул и, никак больше не прощаясь, ушёл.       Достигнутое через страдания спасение не привносило и толики счастья, на которое рассчитывал каждый, ни сразу, ни потом. Чангюн только отчаянно отсчитывал в уме, сколько раз на этом скользком пути длиною в жизнь он оступился и насколько много теперь не вернуть. Если мир вокруг него давно разрушился, то что же осталось и осталось ли хоть что-то, за что он сможет ухватиться? Его состояние после случившегося, вопреки его внешнему виду, было настолько нестабильным, что он не понимал, каким образом должен с ним справиться и где найти выход — всеми предшествующими действиями он загнал их обоих в полный пыток лабиринт.       Несмотря на великий соблазн, он нашел выход из жизни Хёнвона достаточно быстро, чтобы думать о таких нюансах, как способы дальнейшего существования. В момент обезглавливания своих пристрастий Чангюн мыслил совершенно чисто и здраво, как тогда, когда он принимал деловое решение о будущем сделок. Да, ему было больше невыгодно использовать этого человека в собственных целях, хотя нельзя было не признать, что тот транслировал максимально возможное доверие даже с израненной душой. Эта искалеченная душа готова была перейти во владение Чангюном тотчас, стоило лишь Чангюну изъявить своё желание, но он вдруг с горечью для себя понял, что никогда не сможет ему отплатить. Чангюн, обладая большим состоянием, многое в своей жизни покупал, только так вышло, что любовь, какую он хотел испытывать, была ему совсем не по карману. Даже мгновения плачущего перед ним Хёнвона, те самые болезненные и искренние моменты в памяти, дорого стоили — столько у него не было и никогда не будет, это и расставило всё на свои места.       Наверное, он поступал решительно и твердо, как от него и ожидалось. Впервые увидев то, как Хёнвон живет и как живет без него, он убедился в своих размышлениях о его привязанности, о нереализованном потенциале и глубокой сломленности, словно отраженной от самого Чангюна. Он видел в Хёнвоне себя, дотянувшегося до самого дна кончиками истерзанных и слабых пальцев, он снова почувствовал запах и вкус крови, но это было совсем не то ощущение, которого он добивался, чтобы заполнить пустоту внутри. Когда он утешал себя, удовлетворяя свои потребности разрушением, наряду с глубинным стыдом он испытывал освобождение, но теперь оставалось лишь горькое беспросветное чувство вины, не перестававшее терзать даже в моменты кратковременного успокоения. Случилось то, что должно было рано или поздно случиться, просто за всё в этой жизни нужно платить. Это честно.       Честно то, что он сказал Хёнвону, как и то, что он не смог произнести. Нежное трепещущее существо перед ним нуждалось в любви, нуждалось в столь многогранной заботе, что озвучивать какие-то, ей богу, смехотворные предложения не было смысла. Чангюн многое мог ему дать, но непременно отнял ещё больше, как бы ни было жаль. Их тянуло друг к другу, но им вместе нельзя, потому что спустя секунду после того, как Чангюн решит его невесомо поцеловать, ему будет этого недостаточно, а Хёнвон не откажет и не оттолкнет и будет просить ещё, ведь лучше утонуть в этих ощущениях, чем недополучить их. Плакать, умолять и грезить тем, чтобы раствориться в другом человеке и не чувствовать боли день ото дня, Чангюн был абсолютно согласен с этим, но не готов утянуть за собой его. Только не его. Хенвона нужно было спасать, пока не поздно, и Чангюн, примирившийся со своими убеждениями, считал, что именно это он и сделал, когда оставил его навсегда.       И ему не было трудно говорить правду — не сказать о том, что, может быть, он истинно любил Хенвона, потому что это, скорее всего, не совсем так. Не так трудно было смотреть на его лицо и не дать себе прикоснуться по-настоящему. Нет, это… То, что Чангюн хладнокровно спланировал ради них. Ведь он мог бы оставить его иначе, просто не напомнив о себе никаким образом. Их тонкая увядавшая связь, красной ниточкой сдавливающая шею, была перерезана принесенным Чангюном прощанием, потому что больше, больнее, страшнее, уже нельзя. Порог наконец был достигнут и преподнесен последним испытанием в их совместной истории, которое стоило принять.       Уезжая домой, Чангюн хотел принять что-то посерьезнее, злоупотребить связями и достать что-то сильнодействующее. Курить он не мог, так как сигареты раздражали и падали из рук, а ведение автомобиля и без того отнимало много внимания и концентрации, которое было просто необходимо, чтобы как можно быстрее оказаться вне окружающего мира. Беспричинно раздражал и абсолютно каждый прохожий, каждый звонивший ему и не получивший ответа, а значит потенциально разгневанный на него. Он злился на себя и сам за то, что вообще испытывал все эти чувства, потому что казалось, что больше такого с ним произойти не должно. Вроде бы вот он, Им Чангюн, не сделавший ничего скверного, вот и его честность, даже некоторое благородство, выступившие на первый план, и вот они уже потеснились виной и неуемной тоской, своим собственным недоверием, обидой за то, что никогда не получал. Всё это долгое время хранилось в тайнике, пока другие люди считали, что знали или догадывались о том, каков он — сынок богатеньких родителей, наслаждавшийся вседозволенностью и их покровительством, чего бы он ни совершил. Так и было, но было и кое-что ещё. Непреодолимая обреченность, предательства и страх остаться в одиночестве, который завершался потребностью иметь власть над кем-либо, а не стать игрушкой в чужих руках. Захват первенства за роли определял то, как эффективно и долго Чангюн будет способен поддерживать хрупкий баланс между истинным собой и тем, кого из него сделали. Уже долгое время никто, кроме самых близких, не подозревал о том, что Чангюн постоянно балансировал на краю обрыва, будучи в шаге от срыва в пропасть, он проявлял высшее мастерство внушения, как бы говоря всему миру, что вершина принадлежит ему. Однако в действительности ничем ценным он уже не обладал, а завладев крупицей идеала, был в итоге вынужден им пожертвовать.       Это как никогда раньше оскорбило его, унизило, смешало с грязью.       Кто-то, услышав его историю, но, как и всегда, не прислушавшись по-настоящему к его чувствам, спросил бы: что же сделало его вдруг таким уязвимым, таким странно вдумчивым и одновременно с тем эмоциональным? Чангюн же знал, что ответ крылся в вопросе, что он, разбередив в себе всё то, от чего отгораживался, стал смертен и отвергнут, приближен к концу. Что точечные уколы ядовитыми иглами, которыми каждый день играется жизнь, обернулись для него общим упадком без возможности возвращения к исходному состоянию. Что-то или кто-то распоряжался им, а не он испытывал судьбу и себя на прочность.       С каждым часом его оболочка, его тело, к которому он привык, будто становилось мало дня него, потому что то, что внутри, хотело вырваться наружу. Думал ли он хоть о чем-нибудь, кроме жалости и в то же время ненависти ко всему? Занимало ли его что-то помимо собственной несостоятельности и разочарования в людях, среди которых должен был найтись хотя бы один, что помог ему подняться? Успокаивало ли пробудившееся нежностью сердце, обязанное своим беспокойством несчастному мальчишке, ещё совсем ребёнку, но уже испытавшему столь много? Только сильнее становились противоречия, укреплялся разлад, и Чангюн ему не препятсивовал.       Чудом он добрался до своего пентхауса, не создав в таком нервном состоянии аварию и не изменив маршрут в попытке довести ситуацию до крайности. В нём говорили не переживания о будущем, а потеря всяких сил сопротивляться и делать все с особым умыслом или на зло чему-то. Прежде он бы наплевал на всякие приличия и пустился во все тяжкие, обуславливая свои разрушительные аморальные действия неспособностью людей понять и угодить ему в том, в чем они должны ему угождать. И не то чтобы теперь что-то останавливало его, отнюдь, не было никого, кто бы сдерживал его и просил изменить направление: в Корее не было близких друзей, жена погрузилась в свою, обособленную от него жизнь, а Хёнвона он и сам не мог больше коснуться.       Чангюн остался без сопровождения, без присмотра, и хотя его уже несколько лет контролировал некий общественный порядок в его окружении, никто не мог запретить ему найти способ для компенсации добропорядочного образа в сторону того необузданного ребёнка, каким он был. Он не употреблял тяжёлые наркотики, но доставал им надёжную замену. Он не уходил в запои, но часто выпивал, чтобы уснуть. Он не упрекал жену за её свободу, но проводил время с посторонними людьми и вымещал на них абсолютно все, не жалея притом денежных и выразительных средств. Чангюн думал, что Хёнвон станет очередной и не последней его провокацией самого себя, интересной игрушкой, к которой, тем не менее, он охладеет достаточно быстро и легко, а этого не случилось. Как не случилось и чуда, чистой и светлой влюбленности, точно в первый раз, непреодолимого желания попробовать нечто серьезное вместе с ним, узнать, как это — по-другому. Друг для друга они оказались всего лишь очередным подтверждением того, как глубоки и неискоренимы человеческие пороки, что они сами, чуть больше, чуть меньше, состоят из них и строят тот путь, по которому идут, прямо предвосхищая следующий свой порочный шаг. И всё идут-идут и топчатся на месте, боясь признать и не терпя никакой иной контроль над собой и своими действиями.       Их семьи контролировали их, каждого, ранее, в далёком детстве, дразнили обещаниями или пугали угрозами, потому что нужно было сделать их более совершенными, подходящими для того, чтобы говорить о них, как о результате хорошо проделанной работы. Когда наконец рамки, сдерживающие их, разомкнулись, и никто не отвечал за их настоящее и будущее, они не знали, что делать с собой и своим противоречивым отношением к миру, и прежде чем встретили друг друга, оба сильно обожглись, стали в разной степени зависимы от этих ожогов.       Нечто поддерживало Чангюна на нужном уровне, существовали его личные способы заземления. Под рукой всегда должно было быть что-то, что охладило бы или подлило масло в огонь. В доме Чангюна ничто не напоминало о Хёнвоне, потому что не находилось ни одной несчастной вещицы, какая могла стать связующей, но от воспоминаний — общих и детальных, не сбежать, и он, оказавшийся в ловушке, искал средство для достижения скорейшей отстраненности где только можно во всем, что его окружало. А окружало его холодное, безразличное благосостояние, результаты сотрудничества его и Линдси, их родителей и того, на что они однажды решились, чтобы смягчить углы в своей репутации. Сотни квадратных метров, заполненных дизайнерской мебелью, большие гардеробные с лучшими моделями последних коллекций, чистота и порядок, наведенный домработниками, которые знали о местонахождении всех вещей лучше самих хозяев, и то, что самим хозяевам едва ли необходимо — что стало просто бесцветным фоном. Было чуть спокойнее лишь от мысли, что в его спальне есть сейф со всем нужным на крайний случай, а рядом с кабинетом целый бар с огромным количеством элитного алкоголя.       Он ходил по комнатам, не стараясь следить за тем, что оставлял после себя, как небрежно он открывал двери и швырял мешающие на его пути вещи, как опасно сжимал бутылку хэннэсси, наливая горячительную жидкость в бокал, и как плохо у него это выходило. Он просто взял бутыль и сделал глоток, потому что руки трястись, не выражено, но ощутимо для него, не переставали, а потом стал кружить по кабинету в попытках отвлечься на что угодно, будь то рабочий стол из красного дерева с изысканной настольной лампой по индивидуальному заказу или разлитые хаотично по полу капли коньяка, распространяющие хмельной запах дорого стоящей, но такой мало эффективной первой помощи. В сущности, если отбросить подробности, его погрузили в те же условия, что его отца, с одним важным замечанием — он этого не хотел: ни управлять компанией, ни строить неловкий по своему качеству брак, ни скрывать истинных приоритетов. Находиться в этом помещении, занимая слишком высокий пост, играть в игры взрослых состоятельных людей, чтобы выглядеть лучше, чем есть на самом деле, — не этим он хотел заниматься и теперь чувствовать себя настолько отвратительным и недостойным сопереживания. Жить в меру вольно, играя в какой-нибудь рок-группе, путешествуя вместе со своим возлюбленным, верным ему, и получая поддержку от родителей, что когда-то казалось осуществимым, вот о чем он мечтал.       Ему стоило родиться в другой семье или повстречать других людей, думал Чангюн, тогда всё было бы иначе, и ему не пришлось бы сбегать от реальности, а затем выкарабкиваться с самого дна, потому что его способы, в силу все того же воспитания, наложенного на весьма непокладистый характер, — только самые эпотажные и губительные. И окружающим его людям не пришлось бы страдать вместе с ним, помогая выбраться из трясины, либо содействовать и утопать тоже. Варианты событий, пусть и существовали, были все же плодами воображения, которое продолжало рисовать самые болезненные картины под сопровождение беспокойства и алкоголя. В тот злополучный момент Чангюн не понимал, как справиться с фактами и вернуться к тому, что и раньше оставляло много вопросов. Будто бы он — и не он, и что-то безвозвратно откалывалось от него крупица за крупицей, хотя он этого и не хотел, а чего хотел, уже и не знал, и никто бы, естественно, ему не подсказал, чего правильно и нужно хотеть, к чему стремиться именно ему. И только в очередной раз слова Линдси упреком твердили:       «Ты не подвержен нужде заботиться о ком-то. У тебя развязаны руки, но ты ими не пользуешься».       Эта женщина была так права, что Чангюн, как бы ни противился, впитал то её высказывание всем собой, теперь оно дало о себе знать и стало комом в горле. От себя и всего в себе было не сбежать, не проглотить того, чем раньше насыщался. Сколько бы ни выпил, оставались лишь горечь на языке и мерзкий горячий столб вдоль позвоночника, давящие стены и ещё много-много времени с самим собой.       Раньше Чангюн мог видеть, как плохо Хёнвону, как всё же, несмотря на свою тщедушность, тот воскресал, словно феникс, и давал ему свободу в том, чтобы использовать его, пожалуй, ждал этого, возможно, хотел. А теперь Чангюн не узнает ничего о том, что произойдёт с Хёнвоном. Ради его же блага не станет вмешиваться в его жизнь, чтобы не утягивать его за собой. Чангюну должно было стать легче от этого, только лёгкости он не чувствовал. Ему было бесконечно жаль, жалость с жадностью шли рука об руку и обнимали его крепко с двух сторон. Он мог поклясться, что ощущал нечто неприятное телом, становясь менее устойчивым, эмоции начинали преобладать, что для него, того Чангюна, которого все хотели видеть, противоестественно. Вся его жёсткость осталась в упрямстве и противоречиях, которые совсем не делали каркас прочнее, и всё то, что он сдерживал, взволновалось, выплескиваясь через край. Со всеми этими чувствами он бродил по кабинету из стороны в сторону и замедлялся в особо тяжёлые моменты, а потом и вовсе сполз на пол возде кресла, у стены, как был, растерзанный своим внутренним миром.       Если бы ему вдруг стало нужно появиться на людях прямо тогда, быть уверенным в себе, в меру обходительным и проницательным для каких-то очередных локальных или даже более масштабных целей, он бы, наверное, им был. Он бы переключился и снова заковал в себе свои настоящие эмоции, никто бы не понял, что он повержен, никто бы не нашёл в себе странно направленную в его сторону жалость и никому не хотелось бы заглянуть глубже в поисках истины. Потому что Чангюн закономерно привлекал и так же точно отпугивал, часто делал мелкие точечные выстрелы, попадая в цель метко, ведь знал по себе — где больнее всего. Он жил с этим постоянно и редко делал разграничения, не обласканный добротой, не умел её проявлять сам и почти не менялся. От частичного осознавания становилось только хуже. Ему хотелось позорно плакать, сидя в углу своего кабинета, но слезы всё никак не подступали к глазам.       Не так давно он обнаружил Хосока в подобном состоянии, может быть, чуть более изможденным и не совсем понимающим природу такого состояния. Ему не было жаль его и он не считал Хосока своим другом. В каком-то смысле они просто оказались на одной волне, подхватившей их почти одновременно, и такое однобокое сходство сблизило их. Для Чангюна это было не иначе как шанс посмотреть на себя с другой стороны, ощутить новые грани, как края битого стекла, легонько прикоснуться к ним, осторожно проводя рукой, но не приближаться так, чтобы раниться. С Хосоком можно было не церемониться, но вести деликатную в общем смысле игру было полезно, будто смотреть в зеркало и поправлять свой и без того опрятный, но не совершенный внешний вид, за которым пряталось уродливое лицо. К счастью, немногие проливали свет на истину, и всё оставалось на прежнем месте под большим секретом. Только сейчас при взгляде всё в то же зеркало Чангюн заметил еле уловимую царапинку, на которую мог ранее не обратить внимания вообще. Позже, всматриваясь, как следует, он увидел тонкую линию трещины и проследил за ней, как за ведущей его нитью. Ему уже было не столь важно то, почему он не делал чего-то другого, вся его концентрация ушла на поиски, пусть и не всегда успешные, а потом перед ним предстала огромная разрастающаяся паутина, вплетающая свои лучи во всё пространство полотна, которое раньше казалось целостным. Чангюн не успел ничего предпринять — один взгляд точно по центру, будто бы это стало мощным толчком, и зеркало разбилось вдребезги, звонко рассыпаясь мелкой крошкой осколков.       Он уже не мог пить, но звон стоял в ушах. Мелкий, слившийся в одно сплошное шуршание отдельных песчинок, Чангюн пропускал его через себя, потеряв не то чтобы лицо, на которое смотрел, а зрение, которым должен был его видеть. Каким он был перед тем, как потерял его? Насколько ужасным? И сможет ли он когда-то собрать всё заново? А будет ли он пытаться?       То ли фоном идущий звук от проекций собственных мыслей, то ли укрывшее его скверное чувство не дало ему услышать, что в квартире он не один. Рука по-прежнему сжимала полупустую бутылку, а тело не двигалось и ничего не воспринимало, когда спустя какое-то время Линдси оказалась у порога кабинета.       Она не сразу заметила своего мужа, сидящего в углу позади массивного письменно стола, но почувтвовала неладное с самого начала. Ей можно было, как и Чангюну, не появляться дома несколько дней к ряду, возвращаться в любой момент и не объявлять о своём присутствии, более того, они часто не пересекались, расходясь по разным комнатам, что давно стало нормой. Она не знала о его планах или о том, когда он появится и что будет делать, об этом они не говорили. Однако что-то ей показалось не совсем здоровым в том, что она подметила — висела в воздухе странная полная тишина, и она, следуя за своим предчувствием, шла навстречу источнику. Её мало удивило то, что она увидела.       Линдси неоднократно вытаскивала Чангюна из передряг, особенно тогда, когда они были моложе, и её чувства были свежи. Она искренне переживала за него и боялась, что однажды не успеет, и он умрёт, но по прошествии лет её чувства притупились, их отношения модифицировались в договоренности, и ей стало если не всё равно, то гораздо менее тревожно за своего супруга. Они не остались друзьями, поэтому помогать друг другу не считали нужным, каждый был сам по себе.       Чангюн не надеялся, что Линдси воспримет происходящее так, как она восприняла — почему? — ему было непонятно. Она, как всегда, отлично выглядевшая, хоть и одетая довольно просто, неторопливо подошла к нему и присела рядом. Она не походила на ангела, как когда-то в молодости, её лицо, по правде, лишилось той миловидности, и теперь это была зрелая серьёзная женщина, какой ей и суждено было стать, будучи рядом с Чангюном. От неё приятно пахло лёгким летним парфюмом, и если бы Чангюну было это важно, он бы отметил для себя то, насколько не сочетался он с ней и её нынешним характером. Тем не менее, ей было действительно не безразлично то, почему он был в таком состоянии, что даже не мог посмотреть на неё, быть может, выразить своё недовольство, слабо дышал, не двигался, но был в сознании — так казалось. Прошло несколько минут, пока она рассматривала его, а потом всё-таки спросила:       — Что-то произошло?       Чангюн сделал вдох, но на выдохе его его грудь задрожала. Он прищурился и отвёл голову в сторону, пока внутри него явно происходило что-то непривычное ни для него, ни для неё. Когда он снова приоткрыл глаза, Линдси заметила влагу, бликующую на свету. Это её обескуражило, поскольку не было похоже, что он принял какой-либо наркотик или был слишком пьян. Он будто бы стал таким, каким не был уже очень давно, потому и распознать это с ходу было довольно сложно. Немного набравшись терпения, Линдси сменила позу, чтобы смотреть Чангюну прямо в лицо, уловить его эмоции лучше.       — Так что же?       Губы Чангюна приоткрывались крайне нехотя, словно это стало трудно выполнимой задачей, словно если он озвучит, то всё сломается, рассыпется, и нечего будет собирать, даже если он решится. Его жена, ещё не столь обеспокоеная увиденным, таки прислушалась к нему.       — Я… спас человека…       Глаза Линдси округлились в удивлении, на губы легла полуулыбка. Она ослышалась? Или Чангюн так шутит? Что он имел в виду?       — Ты уверен? — решила уточнить она, подумав, что неверно поняла сказанное, ведь понятия не имела о том, что происходило в жизни Чангюна и с чем он сталкивался.       Она точно многого не знала, но была уверена, что Чангюна не останавливало ничто на его пути, и если он хотел, мог пойти на ужасные вещи. Его жестокость не была чем-то диковинным, но милосердие? Что вдруг побудило его и почему он преподносил это так?       — Да, — пробормотал он.       — Что ж, — продолжила Линдси, — ему крайне повезло. Как ты думаешь?       Заискивая реакцию, она заметила, как слеза оставила на щеке Чангюна влажный след, больше он никак не переменился, что по-настоящему поразило её. Никаких споров, издевок, гнева в ответ, он не вёл себя грубо, это означало только одно — он нисколько не преувеличивал и говорил правду, ставшую для него губительной в данную секунду, и, скорее всего, углубляться в подробности было совсем не нужно.       Она выждала ещё немного, пытаясь получить привычную реакцию в ответ на себя и свои слова, но ничего не происходило. Это спокойствие, граничащее с паникой, стало передаваться ей, и вместо того, чтобы отпрянуть от него, она впустила эти чувства, сама толком не понимая, зачем. Стоило так поступать или нет, она не задумывалась, возможно, совершая прошлую ошибку в сотый раз, но без видимых сожалений, она просто отказалась от предубеждений и согласилась с тем, что будет после. Осторожно приблизившись к Чангюну, всё ещё поникшему до щемящего чувства внутри и никак не сопротивлявшемуся, она протянула руки и искренне обняла его.