Hungry eyes

      Иногда случается так, что последствия принятого решения превосходят ожидания и страх, не дававший пойти на риск, иногда предчувствия не оправдываются и вместо разочарования остаётся только пустота. Никакой паники или сожалений, уводящих в эмоциональный минус, просто целое и такое неожиданно безопасное ничего. Иными словами — штиль, но совсем не то же самое, что спокойствие.       Минхёк очевидно думал, что Хёнвону его присутствие не то чтобы неприятно — не нужно, и после его ухода появилась возможность найти этому подтверждение. Хёнвон впервые остался без какого-либо контроля, надзора, если угодно, и это чувство недосягаемости охватило его вне всяких ожиданий. Будто мольбы о том, чтобы оставить его в покое, были наконец услышаны и воплощены в жизнь самым прямым образом, всё то, о чем он просил, обратилось всего-навсего в большой тихий дом и уединение в нем на неопределенное время. И сколько бы ни прошло дней, ничего существенного не происходило, руководить жизнедеятельностью было некому.       Поначалу Хёнвон находился внутри большого мыльного пузыря, который очень эффектно лопнул, когда Чангюн навестил его последний — в том не было никаких сомнений — раз. Брызги и вызванные ими слезы застилали глаза, потому-то Хёнвон попросту не видел ни выхода, ни того, что творил. Он думал, что в его действиях нет никакой враждебной к окружающим подоплеки, что он вовсе не издевательски жесток к себе и брату, и что ему, брату, больно видеть такой исход всех испытаний, через которые им пришлось пройти, он тоже не понимал. Об этом всем он действительно не мыслил, потому что всё, что его постоянно терзало — это неуклюжее и нелепое существование после того, как многое сломалось и восстановлению уже, увы, не подлежит. А потом всё разом исчезло, как по волшебству: и хорошее и плохое.       Уход Минхёка с его не возвращением воспринялся как данность. Хёнвон даже решил, что это не такой уж плохой поступок, поскольку наконец-таки Минхёк, видимо, сделал то, что захотел, ведь раз уж им двоим не получалось пойти на компромисс, то им нужно было разделиться и каждому стоило подумать о себе. Хёнвон даже не почувствовал себя более одиноким, чем был, в нём больше не было того мальчика, который чего-то ждал и на что-то рассчитывал, а то и просто получал, потому что ему давали. Весь поток обмена, при котором люди сосуществуют обычно, перекрылся, оставив много времени, и это был поистине стоящий подарок, который предстояло для себя открыть, воспользоваться им и, скорее всего, поблагодарить однажды дарителя от всего сердца и без мерзких обид за душой. А прежде нужно было от тяжести пережитого избавиться, снимая с себя камень за камнем, и для этого время, достаточное его количество, было главным ресурсом.

___

      Распорядок дня как таковой Хёнвона давно не интересовал ни в своём наличии, ни в осуществлении. Всё просто: у него не было целей, и он не ставил задач, только самые примитивные и то лишь для того, чтобы мало-помалу потратить энергию, ведь постепенно он шёл на поправку. К сожалению, к ментальному здоровью это относилось в меньшей степени, и ему по-прежнему ничего не хотелось. Он не упускал, по крайней мере, раньше, случая озвучить свое нежелание — как-то оно удивительно совпадало со встречными предложениями, что в результате отклонялись, и дело с мёртвой точки не двигалось. Сколько бы Минхёк ни пытался придумать для брата занятия, ничего из того не выходило, Хёнвон замыкался в себе, витал в облаках и, похоже, больше всего боялся испытать дискомфорт при общении с кем-либо. От работы с психотерапевтом он так же упорно отказывался, хотя его телефон все же входил в список необходимых контактов, который оставил Минхёк перед уходом. Для Хёнвона это была целая телефонная книга, страшная и пыльная, и он не хотел прибегать к её помощи, полагая, что нужды все-таки не возникнет, не придётся производить дополнительные потуги, чтобы в перерывах от негатива обеспечить себе минимальные условия. По его мнению новому ему нужно было слишком много для того, чтобы стать нормальным и сколько-нибудь счастливым, и так как достичь того было нереально, то и пытаться совсем не стоило. Попытки Минхёка, например, ни к чему так и не привели, так чем же он на этом поприще лучше, если объективно слабее?       Временами Хёнвон перебирал эти события или впечатления о них в своей голове, перекладывая с места на место, будто старые книги в библиотеке, которые становились всё более непригодными для чтения, но и в руках, однако, ещё не рассыпались трухой. Временами это проходило в крайне статичной и комфортной форме, и он лежал в кровати по полдня, даже не переодеваясь и не желая умываться или, скажем, поесть. Было абсолютно всё равно, ведь его никто не видел, и уж за это, следовательно, точно никто не осудил. Голод перебивался нерегулярно и только тогда, когда совсем некомфортно — рефлексы и инстинкты против воли о себе напоминали и подталкивали на кухню или в туалет. Уборку, тем не менее, он не делал, готовкой особо не занимался, периодически щелкал каналы по телевизору, не слишком вдаваясь в подробности того, что показывали там, и ставил телефон на зарядку, потому что на него все ещё приходили кое-какие стандартные сообщения, вроде напоминаний о приеме лекарств или уведомлений о пополнении счета, что являлось заслугами Минхёка. Сам Минхёк не писал и не звонил, что было мало похоже на него и больше напоминало поведение как раз-таки Хёнвона, может быть, тот и не обижался, как могло показаться, но и не вмешивался так, как раньше, отдав таким образом всю власть над ситуацией тому, кто в ней очутился и покидать её не хотел.       Поскольку никто за Хёнвоном не следил, не было необходимости ему оправдывать свое бездействие и опустошение, подбирать такие колючие слова, чтобы, сказав, не подбирать их еще какое-то время и продолжать кутаться в свой глухой кокон из безнадеги. Теперь он отвечал только перед самим собой, словно распиленным пополам: с одной стороны, Хёнвон всё же жил и далеко не самой худшей жизнью, а с другой, продолжал таскать за собой другого, уже погибшего Хёнвона, точно кусок мёртвой плоти, напоминающий о себе и своей смерти каждой незначительной мелочью. Тот был противен первому, существующему Хёнвону, но еще не настолько мерзок, чтобы наконец отсечь его, как переработанный материал ради более лёгкого передвижения. На самом деле, у Хёнвона крали каждый день: любой его жест, всё его дыхание, взгляд за территорию отчуждения, желания, брошенные в будущее. Всё это отнимали у него и истощали тот запал, с которым появился на свет. Беспардонно, нагло. И делал это никто иной, как сам Хёнвон.       Понемногу, шаг за шагом, его быт превратился в бесшумную катастрофу. Он не выходил на улицу, так как надобности не видел. Едва ли шёл на какие-либо действия, чтобы не запустить дом или себя самого, и чем больше скапливалось мусора и, вообще, беспорядка, тем более пусто становилось на душе. Вроде бы такие мелочи, не убранная во время кухня, нестиранная и сваленая в гардеробной одежда, практически пустой холодильник должны были в совокупности как-то повлиять на его апатичное поведение, но не хватало чего-то весомого, некоего толчка извне, каким когда-то послужил Чангюн, но совсем в другом смысле. Хёнвон, если бы представил, не усомнился бы в том, что у Чангюна точно нашлось несколько хороших вариантов для него: как все-таки прожить случившееся и к чему готовиться потом. Его речь была бы намного более убедительна, чем всё, что говорил ему Минхёк, и, возможно, Хёнвон бы даже прислушался к ней. А если бы Хёнвон не был так зациклен, он бы понял, что Чангюн уже дал ему самый важный совет, и всё, что необходимо, чтобы излечиться, у Хёнвона на самом-то деле было.       Не было только воли. Такой незатейливой и упрямой в нужной степени крупицы увлеченности, которая при должном обращении мягко ведёт человека к намеченному. Весь путь, который в итоге строился Хёнвоном, замыкался на исходном месте, и воле прявить себя было негде. Время тянулось бесчеловечно долго, сгущая краски вокруг парня, и он словно находился в ловушке, в капкане, который никак не смыкался окончательно, но был чертовски к тому близок. Не думать об этом было сложно, поэтому Хёнвон то и дело, прожигая все предоставленные ему возможности начать подниматься на ноги, ловил себя на волоске от какого-то мифического, около реального заключения, где есть только он и его бремя в расчёте на долгие-долгие годы, которые он себе, такому оторванному от своих прошлых стремлений, не простит.       Когда улица за окном оживала, всё то, что он изредка просматривал по телевизору или в интернете, приобретало другой смысл. Люди, которые смотрели с ярких фотографий новостных сайтов, были в большей степени реальны, чем Хёнвон, листающий эти самые фотографии с не меняющимся выражением лица. Они были хорошо одеты, улыбались или были чем-то, наверняка важным, озабочены, у них были покупки в руках или телефон, на камеру которого они делали совместные фото. Люди куда-то шли и откуда-то возвращались, машины создавали шум, вывески или фонари светились, и это было не просто фоновой картинкой, а пересечением разных дорог с самыми разными судьбами. Где-то, на невидимом Хёнвону конце таких дорог, у людей хранилась история с их поражениями и победами, и многие из них проходили или ещё пройдут через те же годы, что и он, открывая нечто новое и ценное. Осознание того, что другим легче найти своё без страха и без потерь, вот так просто выходя из зоны комфорта, вгоняло в ещё более уныние. Желание хоть немного сдвинуться с места в направлении, в каком шли окружающие, становилось ничтожным, Хёнвону не казалось, он просто знал, что упустил уже очень многое. Что в то же время он мог бы стать абсолютно другим человеком, а в какой-то момент что-то пошло не так, и теперь он не был способен по-настоящему двигаться.       Это как случайно испачкать руки в чем-то очень мерзком, липком и зловонном, не имея хоть капли воды, чтобы отмыться, и на полном ходу войти в угнетенное состояние, понимая, что сделать с этим ничего не получится. С таким ощущением он не боролся — он с ним жил.       Он не помнил точно, сколько прошло дней с тех пор, как Минхёк не вернулся. Было бы неплохо узнать хотя бы, где он, но Хёнвон не считал, что ему теперь необходимо внимание от человека, от которого определённо мало толка. Прошло, наверное, дней шесть или семь или даже восемь, и за всё это время никто не проверял почту, не открывал входную дверь, будто бы дом находился в заморозке или спячке без каких-либо признаков жизни в нем. Даже когда Хёнвон проходил мимо окна, стараясь особо не замечать, как кто-то едет на велосипеде или разговаривает по телефону, его вряд ли замечали все те, кого он так или иначе видел, ведь все они были слишком заняты, в отличие от него, и это не переставало расстраивать.       «Мне этого не видать,» — думал Хёнвон, — «я не хочу ошибаться».       Было кое-что здравое в том, что он не пытался взвалить на себя непосильно много, как это делал Минхёк. Свои возможности нужно оценивать с умом — и переоценивать их не стоит. Бесконечно идти на риск не выйдет, как не получится и отсиживаться внутри своего панцыря до самого конца. Нельзя избегать абсолютно всего в мире, в котором живёшь, хотя очень сложно протягивать раскрытую ладонь после того, как её уже отвергли. Раз, два, возможно, будет и третий. Ведь так не хотелось осознавать, что именно из этого, взлетов и падений, и состоит жизнь. В глубине души Хёнвону казалось, что с него хватит, что проще уйти совсем, и пусть кто-то признал бы уход проявлением слабости. Его пугало не осуждение и не жалость, а нечто такое, что на полпути останавливало, держа крепкой хваткой.       О лёгкой смерти мечтать было так же приятно, как о Чангюне, пока его не было рядом, когда будто бы всё закончится, и он просто уснёт, ведь это прекрасное ощущение — ощущение глубоко сна после усталости. Несмотря на большое количество вариантов, трудно было выбрать и самый надёжный и максимально безболезненный, удобный способ заснуть навсегда. Какое-то время Хёнвон даже готовился к тому, к чему вроде бы привык, получая от того даже некоторое удовольствие и облегчение — видя то, как из раны обильно вытекает кровь густого алого цвета в контраст коже, словно так и нужно для достижения умиротворения. Но чтобы сделать точнее, необходимо было проявить чуть больше усилий и смелости, найти хорошее решение для достаточно глубокого и быстрого разреза, вытерпеть боль и смириться с необратимостью совершаемого. Тут-то и возникали проблемы. Игровой характер таких поступков тотчас же исчезал, стоило Хёнвону начать, поскольку рядом не было ни Минхёка, ни Чангюна. Их не могло быть, ведь они бы не позволили ему убить себя, но и без них Хёнвон не был полноценным и самодостаточным для подобной решительности. Суровые реалии находили на него, успевая вовремя показать возможный исход: в этом погружении в сон он будет совсем один, никто не будет держать его за руку, никто не скажет, что будет дальше и что, может быть, будет хорошо — точно хорошо и не так, как раньше. Без этого оказалось страшнее, чем со всеми невзгодами, что уже остались в прошлом. Страшно и одиноко до слез, которые он старательно прятал вместе со шрамами в последние дни. Бороться с собой, не оправдывая ожиданий брата, было тяжело вдвойне, он не чувствовал, что становясь сильнее физически, становится здоровее в целом даже с такой большой заботой и без каких-либо усилий со своей стороны. В результате его потребности были двойственны и неоднозначны настолько же, насколько сильно они поработили его.       В итоге как тесно ему было с чужой заботой на своих плечах, так же пусто и без неё, одному, заплутавшему в темноте. С сумраком, впрочем, он никак не боролся, оставаясь все менее заметным даже самому себе. Вероятно, он бы истончился, как старый лист бумаги, в лучшем возрасте для того, чтобы что-то начать, но само начало, опережая его решения, ступило на тропу его судьбы тогда, когда он совсем того не ждал.       Территория за пределами дома после полудня становилась особенно оживленной; школьники возвращались домой, студенты встречались друг с другом, пожилые люди и мамы с детьми выходили на прогулки. По обыкновению Хёнвон игнорировал это упорное вторжение в его одиночество, включая телевизор и наливая себе чашку чая или кофе, чтобы звоном ложки, перемешивающей сахар, отвлечь себя от дискомфорта давящей грусти в груди. Выходило так технически точно, что он действительно мог проглотить ком, встававший в горле, запивая его подслащенной жидкостью, и даже не сразу обратить внимание на то, что раздался звонок.       Минхёк наверняка бы вошёл самостоятельно, а значит, это был кто-то другой и неясно, с какой целью он пришёл.       Хёнвон не знал, мог ли кто-то ошибиться адресом, например, но выяснять это собирался в меньшей степени. Он притих, приглушая громкость звука телевизора, и надеялся, что незваный гость оставит свою идею и уйдёт после нескольких попыток. И в самом деле, после трех звонков с интервалом секунд в десять, стало тихо. Выждав ещё немного, Хёнвон приподнялся со своего места, чтобы выглянуть в окно и убедиться, что там был не Минхёк, но неожиданно он увидел смотрящего в его сторону молодого человека. Первым делом Хёнвон струсил и растерялся, прячась за угол, словно ребёнок, пойманный на хитрости или лжи, а потом и вовсе испугался, так как звонки возобновились. К ним добавился и стук в дверь.       Всё же не страх показаться глупым или невежественным, а негодование из-за того, что кому-то вдруг понадобился он или Минхёк или кто-то ещё, к кому намеревался обратиться этот незнакомец, вынудило Хёнвона открыть дверь, однако, с большим неприятием и волнением, нежели истинным любопытством.       Он отворил дверь, не изображая гостеприимства или хоть какого-нибудь дружелюбия, первые секунды пытаясь рассмотреть человека перед ним и оценить причины, по которым он сможет отделаться от разговора и, вообще, взаимодействия. Тот же не торопился пойти навстречу такому желанию, подступаясь довольно мягко.       При более детальном рассмотрении Хёнвон узнал в нём соседа, которого видел мельком раз или два, о котором также упоминал Минхёк между делом. Его имени Хёнвон не помнил, только видел, что ему лет двадцать пять, не больше, и что выглядел он как совершенно обычный, почти примерный среднестатистический кореец: обычная стрижка на чёрных средней длины волосах, прямой нос, аккуратные губы. Ничего выдающегося или запоминающегося, просто ровная молочная кожа, средний рост, посредственная одежда — серая футболка и чёрные шорты. Слегка недоуменное выражение лица и какой-то шелестящий голос.       — Здравствуй, я ваш сосед, — начал он, замечая, что Хёнвон не очень-то понимает, что происходит. — Тут почту перепутали, вот, — он протянул несколько конвертов, которые Хёнвон вовсе и не заметил. — Думал, никого нет, но решил проверить.       На лице парня застыла лёгкая и как бы примирительная улыбка. Хёнвон не знал, смотреть ли на неё или на протянутые конверты, что по-хорошему стоило принять. Он сделал это одновременно, не говоря ничего, кроме тихого «спасибо «. Но парень, вроде бы сделав своё дело, никак не спешил уходить. Руки его оказались свободными, и он убрал их в карманы, будто бы удерживая от неуместного рукопожатия.       — Ты ведь с братом живёшь, верно?       Хёнвон напрягся, не желая поддерживать разговор, но был вынужден оттянуть момент бегства в знак благодарности за ошибочно доставленные соседу письма. Лишь кивнув, он наблюдал за соседом исподлобья.       — Давно я его не видел, поэтому подумал, что, может быть, вы куда-то уехали. Так значит, ты тут один сейчас?       Этот вопрос как-то опасно близко прошёлся по больному, и Хёнвону хватило духа только вздохнуть и отвести взгляд, слегка ступая назад и как бы делая вид, что вести беседу он не намерен. Парень в то же время пытался всмотреться и в Хёнвона в то, что скрывалось позади него, но настаивать он, что разумно, не стал. Хёнвон упрямо не замечал в его взгляде что-то выискивающее и с облегчением выдохнул, когда всё это наконец закончилось.       — Меня Кихён зовут, — в завершение сосед все-таки напомнил своё имя и улыбнулся ещё раз. — Всего хорошего!       И ушёл к себе.       Было странно разговаривать, не проронив почти ни слова. Было неуютно осознать, что кто-то подмечал детали вроде тех, что Минхёк бывал на виду и в определённый момент его не стало. Чужая наблюдательность холодком прошлась по коже. Хёнвон надеялся, что больше таких ситуаций не возникнет, и ему не придётся отвечать на какие-либо вопросы, но вышло всё немного иначе и быстрее, чем он мог представить.       Ожидания, что никто не потревожит Хёнвона, не подтвердились. Зато тревога немного разбередила в нем ту жёсткую конструкцию, на которой он тогда опасно пытался устоять. В целом то, что происходило, напоминало крадущуюся к скале волну пока спокойного тёплого течения. Для человека, не умеющего плавать, и этого было более чем достаточно, чтобы насторожиться.       Через пару дней история с соседом повторилась. Чем быстрее он удовлетворит интерес Кихёна, полагал Хёнвон, тем быстрее тот уйдёт, и повторил свои действия в ускоренном темпе. Тот был менее неловок, напротив, уверен так, будто они с Хёнвоном давние знакомые, даже друзья.       — Привет. Не помешал? — не дожидаясь ответа, он перешёл к делу. — У меня не нашлось отвертки нужного диаметра, не мог бы одолжить?       — Я не уверен, — промямлил Хёнвон, придерживая дверь и готовясь закрыть её в любой момент.       — Я был бы очень благодарен…       Отказать наотрез было бы слишком резко, поэтому Хёнвону пришлось пойти навстречу. Он не знал, найдут ли они то, что нужно, но так как сам не особо разбирался, какие инструменты есть в доме, впустил Кихёна внутрь. Вряд ли это можно было назвать полноценным приглашением, скорее, снисхождением украдкой, однако когда они оба, с позволения Хёнвона, дошли до кладовки, Кихён вдруг менее весело спросил:       — Так ты действительно совсем один сейчас?       Хёнвон не понял, что подразумевалось под «действительно» и «один», потому что для него это стало нормой. Искреннее удивление в голосе напутало его ещё больше. Во время поисков ящика с инструментами он только подтвердил сказанное, не обращая на это особого внимания, а Кихён же тем временем оглядывал помещение во все глаза.       — Вот, — протянул Хёнвон небольшую коробку с разными отвертками, но Кихёну они, видимо, были уже не столь интересны.       — Куда делся твой брат? Он оставил тебя в таком состоянии?       И снова стало почти больно. «Такое состояние» Хёнвона уже перестало быть критическим, если это имелось в виду, и он давно ходил самостоятельно довольно неплохо, но с тех пор, как они заехали в этот дом, Хёнвон запомнился всем калекой, которому нужен был постоянный уход и присмотр. Жалкое зрелище, иначе и не скажешь. В глазах людей Хёнвон был не то чтобы несчастным, но требующим опеки и жалости ребёнком. Никто и не удивлялся тому, что совершеннолетний парень безвылазно сидит дома, как выяснилось, куда больше поражало отсутствие кого-то ещё рядом с ним.       — И что с того? — пробубнил Хёнвон, слегка хмурясь, чего не было заметно из-за отросших и заслонивших пол-лица волос.       — Ну, ты ведь… Я имею в виду…       Сосед слегка замялся в поиске подходящего слова, которое неприятно жгло язык, но произнести было слишком неудобно.       — Что? Больной? Инвалид?       — Человек, испытывающий трудности? Вот, что я хотел сказать.       Хёнвон хотел было рассердиться. Просто потому, что о нём так думали, и это было правдой — неприятной правдой. Но в результате Кихён дал более чем исчерпывающее определение. Испытывающий трудности? Что ж, пожалуй, так. Вернее и не придумаешь.       — Так ты будешь брать? — Хёнвон всё ещё держал протянутый контейнер, и Кихён наконец принял его, выбирая нужный инструмент, словно немного придя в себя.       Следующие секунды молчаливого поиска были наименее неловкими, пока Кихён очень правдоподобно делал вид, что его интересует лишь собственная просьба и что не вполне здоровый беспорядок не очень уж здорового человека, живущего в одиночестве, его совсем не беспокоил. Конечно, ведь это не его дело. Это нормально, если человек не лезет туда, куда не нужно.       — Спасибо тебе, — поблагодарил он после того, как нашёл то, что искал, и вроде бы сделал несколько шагов в обратном направлении, не смея более напрягать хозяина дома своей компанией, как всё же помедлил, оборачиваясь к нему. — Тебе… помощь не нужна?       Хёнвон не нашелся, что сказать. Это было странно: каждый примерно понимал, что происходит что-то до надрывного горькое, до абсурдного обыденное, что кто-то с чем-то очевидно не справляется и об этом не совсем уместно говорить. Кихён явно знал или догадывался о том, что Хёнвону пришлось бороться со своей травмой, что его старший брат был единственной видимой опорой — это проскальзывало в мимолетных разговорах с Минхёком и другими соседями, было заметно по тому, как один работает на износ, а другой никогда не выходит из дома. За закрытыми дверями совсем другой мир, и никто не знает о нем. Может быть, потому что никто и не спросит? Потому что никто не хочет совать свой нос в чужие дела?       Давать непрошенные советы непорядочно. Хёнвон бы такого не потерпел хотя бы по той простой причине, что он никого ни о чем не просил и не делал подобного сам. Справедливо? Однозначно. Да только ответить Кихёну категорично, и в особенности — отрицательно, не поворачивался язык.       Вот он, стоит перед мало знакомым человеком, живущим по соседству и знающим, наверное, больше, чем следовало бы; ему не очень-то хотелось открывать дверь и впускать в дом, как, впрочем, и показывать то, что внутри, да даже то, что на поверхности — с какой стати? А тот стоит, и смотрит открыто, как будто бы любой ответ его устроил наперёд, будто он не осудит отказ или ту жизнь, к которой привык другой, и Хёнвону не придётся спорить не с ним, так с самим собой — что так тоже бывает, и его реальность, увы, такова. Что это, если не смятение, заставившее задуматься и засомневаться? Как в подобных случаях себя вести?       Веки чуть дрогнули. Пауза слишком затянулась. Лучше бы он ответил сразу, чтобы не выглядеть усомнившимся. Почти слышно это его метание: да-нет, да-нет… Да?       — Нет.       Кихён кивнул, губы его были едва заметно поджаты. За поворотом головы и шагом вперёд, к выходу, последовала заминка. Хёнвон успел лишь набрать в лёгкие побольше воздуха, прежде чем Кихён снова развернулся к нему с тем же вопрошающим взглядом. — Да… — тихо промолвил Хёнвон.

___

      Следующие сутки у Хёнвона тряслись руки, когда он ими что-то пытался взять. Он всё рассуждал, насколько неправильно себя повёл и что теперь будет, а главное — что этому предшествовало? Кихён подумал о нем, таком жалком, оценил то, что увидел. Вообще-то, Хёнвону до определённого момента было наплевать, так до какого же? Нервничал бы он столь сильно, не появись этот Кихён в принципе?       Хёнвона охватило чувство, будто нужно срочно вернуться в прежнее состояние без всей этой сумятицы. Когда он ходил без дела и не переживал о том, как же вдруг его обыденность перевернется, было легче. Это с Минхёком можно было не церемониться, подолгу не разговаривать, принимать заботу как должное — они выросли вместе. Теперь Хёнвон рос по-своему, в иных условиях внутри своего мира. Приоткрыть ли его кому-то ещё — предстояло решить как можно скорее. Виной всему предчувствие: не сейчас, значит, и никогда больше.       Ещё свежи были в памяти воспоминания о Чангюне, хоть и вытеснялись усердно, как полагается человеку с разбитым сердцем. У Чангюна было свое гипнотическое острое, как кинжал, влияние, от такого нелегко оправиться, а Хёнвон, по правде, и не пытался. Что толку настраивать себя на другой лад, если он и с самым элементарным не справился? Может, и теперь пытаться нет смысла?       Предположения о том, что всё это зря — знакомство с Кихёном и тот его ответ, серьезно терзали Хёнвона. Сделает он ещё что-то подобное, глупое, бесполезное, напрасное, одним словом, и будет вынужден распутывать этот клубок из нервов, пусть и не собирался. Кихёну, возможно, будет всё равно, покрутит у виска, посмеется, забудет, а у Хёнвона последняя капля сорвется и… Снова будет больно?       Будет.       Они не договаривались ни о чем конкретном, Кихён лишь оставил номер своего телефона и сказал, что зайдёт, как только появится время, для чего именно — непонятно. У Хёнвона не было какого-то варианта, возможно, был у Кихёна, но об этом он не стремился узнать, надеясь, что ничего в итоге и не произойдёт. Заинтересованность к его персоне до сих пор не приносила ничего действительно хорошего, словно Хёнвон притягивал странных людей или формировал их такое отношение к себе всякий раз, когда вдруг расслаблялся в их компании, наивно позволяя войти в свою жизнь и устраивать там собственный порядок.       Наверное, утешал себя он, он сделает всё возможное, чтобы избавиться от неприятностей, если что-то пойдет не так. Внезапно ему действительно захотелось быть готовым предпринять что-либо для устранения неудобств. Он ещё не ощущал себя полностью прежним, но готовность начинала закручиваться в воздухе вокруг него, немного подгоняя вперёд. Это было несколько непривычно по сравнению с той апатией, которая настойчиво оказывала на него давление весь последний год, которая лишь прогрессировала, несмотря на все усилия брата. Хёнвон откровенно не питал надежд и ничего не ждал, а что-то еле уловимое всё же происходило рядом.       Гость пожаловал в пятом часу дня, когда Хёнвон уже практически выдохнул с облегчением — всё-таки поспешил. Сомнения не исчерпались.       Кихён, как и в прошлый раз, выглядел совсем как старшеклассник. В голове промелькнула мысль о том, что он наверняка был гордостью своей семьи, хотя Хёнвон не имел малейшего понятия о том, чем он занимался. Впечатление должно было стать хорошим благодаря одному только простому и незаурядному внешнему виду вкупе с манерами и внимательностью, какую он проявлял. Он не походил на плохого или даже невоспитанного человека, именно поэтому Хёнвон вновь почувствовал себя, такой убогий во всём, неловко.       — Извини, это не очень хорошая идея… — процедил Хёнвон, приоткрыв входную дверь всего сантиметров на пятнадцать. Кихён рисковал получить отказ в приглашении войти, ведь хозяин, по всей видимости, был не в духе.       — Почему? Что-то случилось?       — Чувствую себя не очень, — Хёнвон намеренно прикрыл рот рукой, сдерживая импровизированный кашель, но соседа вряд ли убедил своей игрой. — Что ж, значит, я зря это принёс…       Кихён поднял пакет, содержимое которого слишком уж приятно и аппетитно пахло. Проскользнула мысль: неужели он принес это специально для Хёнвона? Стало неудобно, он решил оправдаться.       — Мне жаль, не хочу кого-либо заразить…       — Заразить? Ну, можешь не волноваться об этом, — вдруг повеселел Кихён, уже более уверенно проходя вперед и будто бы не понимая той сцены, что перед ним разыграли. — У меня крепкий иммунитет.       Сопротивляться настойчивому желанию посетить этот дом снова Хёнвону не удалось, он позволил Кихёну войти и завладеть кухней, при этом последний очевидно чувствовал себя абсолютно на своём месте, так лихо он закружился у стола, ориентируясь на ходу, что уже Хёнвон думал, прежде чем что-то сделать: куда-то встать или сесть. Легко догадаться, кому подчинялась инициатива следующие несколько часов.       Хёнвон увидел четыре больших контейнера и пару бутылочек колы на столе, вынутых из пакета, и ему неудержимо захотелось есть, настолько вкусный запах распространялся вокруг.       — Где тут у вас тарелки? — поинтересовался Кихён, намывая руки.       После скромного указания рукой в сторону навесного шкафа тот по-деловому распорядился кухонной утварью, и уже через каких-то десять минут стол был накрыт. Всё это время Хёнвон неотрывно наблюдал за парнем, который периодически задавал какие-то бытовые вопросы, вроде того, нет ли у Хёнвона аллергии или какое его любимое блюдо. Кихён был очень рад узнать, что Хёнвон тоже любит морепродукты, и купленные им маринованные крабы были весьма кстати. Хорошая атмосфера сопровождала их, когда они сели за стол, и Хёнвон четко осознал, как давно не ел нормально, перебиваясь крошками, потому что просто не хотел ни есть, ни идти для этого в магазин или куда-то ещё. Это не ускользнуло от гостя.       — На самом деле, ты выглядишь довольно неплохо для такой тростинки, какой кажешься, — подметил Кихён и на немой вопрос продолжил комментарием, — еще парочка таких заходов, и станешь крепким, возможно, даже крупнее меня.       Слова Кихёна смогли расшевелить Хёнвона, и тот наконец стал чуть более смело ужинать в его компании, не уделяя столько внимания отсутствию гостеприимства в самом начале. Было что-то едва уловимо располагающее в том, что Кихён составил ему компанию и не делал акцентов на беспорядке вокруг. Да, немытые чашки и переполненные мусором мешки не всегда были нормой для этого дома, и Хёнвон не стал бы спорить с тем, что порядок необходим, но сил наладить обустройство просто потому что так легче жить он в себе не находил, даже помыслить о чем-то таком ему не удавалось уже давно.       «Замороженный,» — пронеслось в его голове, когда тепло от еды согрело его, таким он увидел себя со стороны в тот момент.       — Ну как, понравилось?       Уловив некоторое беспокойство Кихёна, Хёнвон утвердительно кивнул, понимая, что его эмоции не совсем совпадают с выражением его лица — так он отвык проявлять их, не сожалея и не отчаиваясь в то же время. Понятно, что нескоро его действия смогли бы стать отлаженными и адекватными нынешнему положению дел. А само положение — каким оно было?       Не замечая за собой, именно Хёнвон поглядывал на Кихёна, а не наоборот. Как тот вёл себя, каким был в тот момент — никаких двойных посланий, загадок, недомолвок, действий исподтишка, всё это так ловко стелилось на его опустошение, постепенно заполняло его, не встречая сильного сопротивления. Если умыслу и было место, Хёнвона оно особо не тревожило, и всё на удивление протекало без сильных переживаний: неторопливая беседа, прерываемая ненапряжным молчанием. А потом Кихён просто сказал:       — Я бы заходил к тебе вот так несколько раз в неделю, но при условии, что мы уберем здесь всё. Как тебе?

___

      Кихён приходил по вторникам, четвергам, иногда по субботам и в воскресенье, и хотя прошло всего пару недель, Хёнвон успел привыкнуть и к этому. Кихён приносил с собой еду, несколько раз захватывал ноутбук, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм, регулярно спрашивал, не нужно ли что-нибудь купить и предлагал сделать это вместе. Выходить из дома было всё ещё трудно, но общаться значительно легче, и благодаря тому мысли Хёнвона стали понемногу приобретать другой оттенок. На неподъемный груз позади себя он оглядывался всё реже, и как-то на удивление заинтересовался чужой жизнью, что отвлекала аккурат в нужные, критические моменты.       — Чуть не забыл, — однажды улыбнулся Кихён, доставая из кармана ветровки знакомый контейнер.       Хёнвон как раз пытался найти наиболее осуществимый для него рецепт и, возможно, похвастаться, отчасти отблагодарить Кихёна блюдом его собственного приготовления. Почему-то он был почти уверен, что ему понравится и сама идея и, быть может, её реализация. Тем не менее телефон вместе с поисками в нём пришлось отложить, поскольку Хёнвон вдруг почувствовал тонкий интерес к тому, о чем раньше не задумывался.       Он принял одалживаемую отвертку и услышал историю, которая оставила след в его душе.       — Ремонт в доме почти закончен, — с радостью сообщил Кихён, снимая верхнюю одежду и вешая ее на крючок. — Пришлось поднапрячься.       — Не знал, что ты занимаешься подобным…       — Честно говоря, сложно назвать это полноценным ремонтом. Я лишь привел в порядок некоторые комнаты. И теперь смогу продать этот дом по хорошей цене.       О том, что дом по соседству ранее принадлежал бабушке Кихёна, Хёнвон узнал почти сразу. Тот рассказал, что после её смерти дом достался ему, и в скором времени он поселился в нём, неспешно приводя его в порядок. Кихён так же охотно делился тем, что с этим местом было связано много хорошего из его детства: выходные, праздники, каникулы в теплом семейному кругу. Именно бабушка и именно там она когда-то поддержала Кихёна в его выборе профессии, и в результате он стал журналистом, действительно ценящим и любящим своё дело. Кихён не говорил слишком многого, но всегда с гордостью или нежностью, умиротворением, вспоминая то, что делало его счастливым столько лет назад, и Хёнвон искренне восхищался этим умением вспоминать и чтить, хранить прошлое бережно, избирая так много хорошего, чтобы не жить плохим в настоящем. Капля за каплей назревало желание научиться такому же, поэтому слова и продаже дома немного смутили Хёнвона.       — Но ты ведь говорил, что это место очень важно для тебя, — возмутился он, — а теперь ты хочешь продать его?       — Верно.       — А как же воспоминания?       Кихён весело разулыбался. Хёнвон считал, что крохотная родинка справа над уголком верхней губы есть такое же интересное отличие Кихёна, как и его разумное, рациональное отношение к жизни и всем её мелочам, легко принимаемое от него безо всяких условностей.       — Они никуда не денутся, потому что всё ещё будут со мной. Зато как и хотел, я буду свободным. Буду путешествовать, сколько смогу, и привозить новые впечатления. Ты не думал, что это лучшая возможность, которая только может подвернуться?       Хёнвон озадачился.       — Что ты имеешь в виду?       — Жизнь, конечно же. Пользоваться способностью отдавать и получать что-то. Копить и дарить, тратить. Каждую секунду.       Сначала Хёнвон, в силу своего опыта, воспринял мнение Кихёна как холодный расчёт, неприятно осадивший его. Но потом, когда Кихён с восторгом отреагировал на планы Хёнвона этим вечером, его инициативу и желание сделать нечто хорошее, тот понял, что на самом деле скрывалось за теми словами.       Даже несущественная радость в ответ на что-то, что он мог бы кому-то дать, была способна продлить его желание делать это вновь и вновь. А потом делать ещё больше и просыпаться без горечи и тревожных мыслей о своём сомнительном существовании. Не подкармливать свои страхи поражениями, а утолять голод только достижениями, с достоинством принимая каждое из них. И помнить, что любой: и Кихён, и Чангюн, и Минхёк, и он сам заслуживают столько попыток заполучить счастье, сколько любезно предоставляет им жизнь.       Остаток вечера они провели так, как и собирались, обсуждая ещё пока туманное будущее. Кихён ожидал продать дом в ближайшие пару месяцев, а потом уехать в Китай. Такого рода планы были чем-то недостижимым для Хёнвона, но на мгновение он задумался о том, что было бы неплохо, если бы по возвращению Кихёна ему тоже было что рассказать и чем поделиться. Ведь если посудить, это в самом деле то, что самоотверженно конфликтует с пустотой внутри — желание её наполнить.