Мы читаем себя между строк

      Разум возвращался долго и, словно бы, нехотя.       Ремус чувствовал голой кожей каждую хвоинку, но не мог заставить себя перевернуться на спину, даже пошевелить ладонью было сейчас неимоверно трудно. Он понимал, что лежит на боку, свернувшись зародышем на опавшей колючей хвое, но поменять что-то в своей позе был не в силах. Давно он не ощущал подобной тяжести в мыслях после обратного перекида. Последний раз подобное состояние было у него курсе на четвёртом, когда стая ещё не до конца могла сдерживать его разум в адекватном состоянии и парни обращались не в мгновение ока, а прилагая серьёзные усилия. После всё прошло – поддержка друзей сделала своё дело, и волк оставался волком только внешне, подчиняясь человеческой части Рема, уходя на рассвете беспрекословно и спокойно.       Сегодня же было больно. Действительно больно. Так, словно нарастающая боль, преследовавшая его на протяжении всего последнего года, решила обрушиться именно в эту ночь. Словно каждый позвонок, кость, вена, сухожилие и участок кожи, изменённые трансформацией, решили напомнить о себе.       Ремус моргнул, не разлепляя ресниц, и мозг отозвался на это движение мышц и нервов незамедлительно – тяжесть прикатила к вискам и выдрала тихий стон из сорванного горла.       Темные силы, неужели сегодняшней ночью он выл?       Судя по состоянию связок – да. Причём громко и продолжительно.       Сегодня же по пригороду пойдут сплетни о диких волках, разливающихся в лесу безудержной песней. На сколько хватит терпения у местных жителей, чтобы не сунуться с облавой в густые дебри, скрывающие новое жилище Ремуса? Хотелось верить, что хотя бы на полгода.       Рем попытался пошевелить рукой и чертыхнулся – мышцы ныли каждым волокном. А затем колющая боль прошлась по всему телу. Люпин сжался в вздрагивающий комок на мокрой хвое, подтянув колени к груди и обхватив ноги руками, поскуливая сквозь сжатые зубы.       Как же мерзко сегодня, раздери меня дракон!       Воспоминание об изобретённой сыворотке резануло по просветляющимся мыслям ножом. Может и вправду отправиться в Министерство, выложить им на стол свои серые лапы и заявить о себе? Может быть, они действительно смогут помочь? Ну или ликвидируют быстро и относительно безболезненно.       Ремус устал. Чертовски и всецело за эти четырнадцать лет. До такой степени, что готов был согласиться на избавление от своего проклятия любым способом.       Правда, если он заявится в Министерство, Орден тут же узнает о том, что среди его членов есть оборотень. Пока Дамблдор успешно скрывал сей факт, полагая, что оборотничество не записывает автоматически в приспешники к Волдеморту, но кто знает, как относятся остальные к тому, что один из их соратников каждое полнолуние бегает по лесу, размахивая кисточкой на волчьем хвосте.       Рем прекрасно понимал, как сильно магическое общество боится оборотней и что последует после того, как кто-то из волшебников объявит о своей ликантропии. Питать радужных иллюзий насчёт того, что с изобретением сыворотки отношение к заражённым изменится в мгновение ока, Рем даже не думал – страх не так-то просто вытравить из разума, а подтверждённый страх – тем более. Поэтому, надеяться на раскрытые объятия остального мира, когда на загривок будет привешена табличка с мигающей надписью «оборотень», не стоило. Всегда найдётся тот, кто плюнет в эту самую табличку.       Так уж лучше казаться странным парнем со странными закидонами и дальше, имея хоть какой-то шанс на приблизительно спокойное существование, чем раскрыть себя.       Боль постепенно отступала и Рем смог разжать пальцы, отпуская ноги и распрямляясь на хвое. В боку кололо – острая ветка впилась в тело, Ремус раздражённо дёрнулся, уходя хотя бы от этой боли.       Нужно встать. И пойти к тайнику. Голый парень в лесу – это странно…       Скривив губы в вымученной усмешке, Рем заставил себя перевернуться на колени и медленно поднялся.       Тело было покрыто мелкими ссадинами и кровоподтёками, на правой ноге набухал фиолетовый синяк, левое предплечье было располосовано вдоль тремя глубокими порезами.       Наверное, ветки.       Рем ощупал лицо. Ничего нового – грязь, подсохшая кровь и несколько царапин.       Он отнял руки от лица, взглянул на них. На правой кисти алел след от свежего укуса.       Что ж, он хотя бы нашёл кого погрызть этой ночью И этому кому-то не требовалась помощь.       Рем не кусал себя уже несколько лет. Видимо, настала пора возобновить эту практику.       Пробираться к тайнику в дупле старого толстого клёна нужно было осторожно. Мокрая хвоя впивалась в босые пятки, ветви елей хлестали по нагому телу. Рем ёжился, но шёл, не рискуя сейчас трангрессировать – не в этом состоянии, когда от слабости сводит руки.       Уже натягивая одежду и кутаясь в припасённый шерстяной плед, Рем подумал о том, что следовало бы найти тайник поближе к дому, чтобы не тащиться через пол-леса в мечтах о чашке горячего кофе.       Дом встретил его утренним сумраком и озадаченно вертящим головой Ворчуном, примостившимся на спинке кровати. Плошка с водой была пуста и первым делом Рем плеснул птице пить. А затем уже вскипятил чайник.       На столе так и лежало принесённое ещё вчера письмо от Сириуса.       Рем взглянул на пергамент и попытался вспомнить хотя бы строку. Но разум, ещё не до конца отошедший от перекида, подсовывал только болевые ощущения, накрывавшие весь минувший день и не позволяющие даже дотянуться до пера, не то что оценить прочитанное сквозь алые вспышки перед глазами.       Поэтому Ремус подтащил к себе пергамент и вновь открыл его, заново разглядывая строки, выведенные уверенной, но какой-то поспешной рукой. То ли Сириус был не так уж и не задет предыдущим посланием Люпина, то ли за этими размашистыми буквами крылось что-то ещё, но Блэк определённо был зол, когда писал это. По крайней мере в приветствии не удержался от едкого замечания.       На словах о внезапно проснувшейся тяге к чтению, Рем усмехнулся и хотел было вслух отметить то, что Сириус и библиотеки – вещи несовместимые, но тут же дошёл до ехидного предупреждения. И фыркнул так громко, что Ворчун неодобрительно ухнул.       ― Задница пушистая, ― бормотнул Рем и продолжил чтение, усмехаясь в растрескавшиеся губы. Впрочем, ненадолго. От последующего предложения Сириуса он замер над пергаментом, переваривая только что прочитанное. И зло сжал пальцы, прекрасно понимая, что не может согласиться на эту заманчивую авантюру ни за что и никогда.       ― Ненавижу тебя, Блэк, ― севшим мгновенно голосом произнёс Ремус и отвернулся, впиваясь взглядом в поднимающийся над чашкой кофе дымок.       Кругосветное путешествие с лучшим другом, отвязнное, свободное, срывающее границы, наполненное впечатлениями, знаниями и теплом, сдобренное счастьем, предлагаемое вот ему и вот сейчас… И отказать в этой просьбе трудно и глупо – любой довод уже приведён, рассмотрен и отклонён, даже аргументация в виде Джеймса и Лили выставлена и Орден действительно не обеднеет…       Ненавижу тебя, Блэк!       Ремусу захотелось скомкать письмо и поджечь его искрой из палочки, чтобы не возвращаться больше к строкам, вспоровшим внутренности мерзостным пониманием – не будет такого. Как он может позволить себе даже допустить мысль о том, что подобное реально и возможно? Да хоть заплатись Сириус, хоть заобещайся взять на себя все расходы – Рем не согласится. Не может. Не станет. И дело вовсе не в том, что он не способен материально – на билет можно наскрести по подворачивающимся подработкам. И даже не в том, что оборотничество ощутимо подпортит праздник – прятаться они умели, да и нахождение рядом огромного чёрного пса могло исправить всё, что угодно.       Не в этом. Совсем не в этом.       Подобное предложение открывало все закрытые двери и срывало все замки, оставляя наедине, бросая в компанию друг друга и позволяя всё, что не могли позволить предыдущие годы, проводимые в компании, в стае и в обществе остальных друзей.       Ремус же не мог разрешить себе то, что предлагала эта перспектива. Ни единым мгновением даже думать не разрешал.       Потому что то, что приходило ему в мыслях в момент, когда он задумывался о возможности просто быть с Сириусом, быть рядом, быть вместе… С Сириусом, который вот сейчас говорил, что волнуется и это было правдой. С Сириусом, который не раз звал к себе и предлагал помощь. С Сириусом, который не скупился на поддержку и на понимание. С Сириусом, который первым предложил освоить анимагию, чтобы решить его – его, Мерлиновы портки, Рема, – проблему… С Сириусом, который так опрометчиво дал повод для надежды, что желание Рема осуществимо, что он тоже готов…       Ремус уронил лицо в руки, опускаясь на стол грудью и глуша в себе рычание.       Блэк, ты сволочь. Ты мерзавец и мудак. Ты не понимаешь. Ты просто не понимаешь, идиот, поэтому и зовёшь, поэтому и предлагаешь… Какой же ты придурок, Блэк.       А я – трус.       Ночная боль всё ещё звенела в суставах, мысли не были до конца чисты, но разум уже мог брать на себя задачи, потруднее чем переставляние ног по колючим иглам.

Здравствуй, Бродяга

      Ты по-прежнему умеешь предложить что-то, от чего очень трудно отказаться. Я хотел бы дать тебе ответ прямо сейчас, но пока единственное, на что я способен – это сказать, что со мной всё хорошо. Мы обсудим всё позже. Обещаю.

Твой Рем

      Не ответить на письмо было нельзя. Не ответить на слова Сириуса – тоже. Рем, прикусив губу, выводил букву за буквой, ощущая, как подкатывается уже не боль, а всепожирающая слабость, которая обязательно приходила после обращения. Скоро она обещала подчинить себе полностью, обрекая на многочасовой болезненный сон.       Следить за словами он даже не старался, слишком сосредоточенный на том, чтобы просто не написать ДА. Одно простое «Да», разрешающее всё, меняющее всё и начинающее собой то, что было для Рема сейчас страшнее, чем все трансформации вместе взятые.       Сказать «Да» своим страхам и своим забитым на самую глубину сознания желаниям. Тем, которые Сириус выковыривал с окаянной лёгкостью, не подозревая о том, что делает.       Ненавижу тебя…       Ремус взглянул в сторону Ворчуна сквозь полусомкнутые веки, и птица поняла всё без слов. Сама вспорхнула со спинки кровати и уселась на стол, терпеливо дожидаясь того, пока Ремус дрожащими пальцами привяжет к её лапе письмо. А затем, ласково прихватив запястье хозяина клювом, Ворчун улетел, забирая и послание, и шанс исправить в нём хоть что-нибудь.       Ремус выдохнул сквозь плотно сжатые губы и откинулся на стуле, запрещая себе думать хоть о чём-то, блокируя любые мысли, которые освирепевшим роем всколыхнулись в голове. Сходить с ума столь рано он не планировал и, запустив пальцы в волосы, сильно сдавил себе виски, пытаясь ещё на мгновение остаться в реальности. Затем поднялся на ноги, добрёл до кровати и рухнул на неё, разрешая слабости накрыть без отговорок и тут же отрубаясь       То, как к нему в окно влетела сова с небольшим конвертом, на котором означалось «от Лили», он уже не видел.

***

      Это был провал. Тем более обидный, чем больше надежд возлагал на него Сириус. Он почему-то был уверен что нервозность Люпина перед полнолунием заставит его ответить на письмо до трансформации, а затмевающая разум ломка не позволит раздумывать слишком долго. Словом, Ремус должен был согласиться на всё, просто не обладая внутренними силами для конфликта с самим собой. Но вышло наоборот: Люпин перевыл, переболел, и лишь потом, когда тело его обессилело, а разум вернул ясность, написал ответ.       Сириус понимал это так ясно, словно сам был рядом и видел всё происходящее. В ответ на все его призывы, перед ним лежал лишь клочок бумаги с тремя строчками — сообщением о удачно перенесённом недуге. И повторять вопросы вновь было теперь неуместно, ведь это означало бы, что Блэку наплевать на состояние Ремуса. А это было бы совсем не правдой.       А к следующему письму Ремус постарается перевести тему и "забыть" о неотвеченных приглашениях. Сириус не был дураком, он всё прекрасно понимал что его избегают, не хотят обижать отказом, но и не делают попыток к сближению. За эти два года Сириус научился не лезть к тому, кто не хочет этого, но чёрт возьми, как же это было обидно и больно. Даже больнее, чем вежливое равнодушие, которое всё чаще мелькало у Питера, или семейные приоритеты Джеймса. И что ему оставалось делать? Продолжать навязываться или отступить и успокоиться? Зная Ремуса — первое было действеннее. Если бы на всё, что Стая делала для него, у него спрашивали разрешения, то не было бы ни Стаи, ни дружбы, а может быть и кое-кого из них самих.       Но с другой стороны, им было уже не по пятнадцать и каждый из них имел право на личное пространство...       Сириус молчал несколько дней. Письмо так и осталось лежать на его бюро, рядом с пустым свитком для ответа. Он не знал, как себя повести, что сказать. Сдаться или продолжить. Не то, чтобы ему нечего было сказать, о нет — хотелось поделиться стольким, что можно было бы накатать целую библиотеку. Но почему-то, стоило ему сесть за перо, как всё это становилось неважным и таким мелким, что Сириус даже как-то стыдился своего порыва.       В одну из лунных ночей он сидел на крыльце, курил и слушал, как кричит невидимая в тумане болотная выпь. Одиночество не отпускало с того самого утра, когда он проснулся с похмельем и острым стыдом за написанное накануне. Даже прогулки в маггловские кварталы не радовали, а уж возвращения и того меньше. Каждый раз, натыкаясь взглядом на домашний срач, Сириус мысленно выл, закатывал глаза, но не сделав ничего для улучшения ситуации, заваливался с ногами на кресло или диван. В эту ночь он даже не пошёл внутрь, наслаждаясь тишиной окружающего безлюдного мира.       Ему нужно было немного времени чтобы сосредоточиться. Откладывать дальше было уже просто неприлично и он твёрдо решил сделать выбор сегодня.       Вот только какой выбор он сделает — он ещё не знал.

Привет, Люпин!

.       Не давая себе времени подумать и передумать, начал он.       Иногда я жалею, что я не оборотень, у меня нет повода просто так написать "я в порядке", не вызывая недоумения. Предвидя твою реакцию — это ирония! Но в самом деле. Когда нет новостей, а так хочется что-то обсудить, это отличная тема для любого начала.       К слову — я не слышал о таинственных монстрах или неуловимых убийцах в Кардиффе, так что видимо, твоё приключение обошлось без последствий. Отдыхай и набирайся сил. Джеймс и Лили приглашают нас на чай-кофе-потанцуем в следующее воскресенье, так что будь бодр и свеж к этому дню. Я намереваюсь сломать тебе пару рёбер в объятиях. Тебе ведь прислали приглашение, не так ли?       Жаль, что чай не продают в магазинах, кстати. Заваренный, я имею в виду, в бутылках. Знаешь, вчера мне было так лень готовить, что я трансфигурировал бутылку огневиски в чайник чая. Получилось в принципе неплохо, вполне себе обыкновенный чай, но мысль о том, что я превратил первоклассное бухло в компот из сушёной травы, полностью лишила меня аппетита.       Так что придётся отрываться у Джеймса. Там и дашь мне ответ, когда подумаешь над моим предложением. Хоть над каким-нибудь. Мы так давно не собирались всей Стаей, что я тут совсем одичал без хорошей компании.       Что ещё тебе написать? От Питера по-прежнему ни слуху ни духу, а больше ко мне никто не заходит. Скорей приходи в себя, хоть прошвырнёмся по маггловским кабакам. А то чувствую себя грёбаным Тристаном, повёрнутым на письмах своей Джульетте. Только не обижайся на сравнение! Ты гораздо симпатичней, даже небритый.

Твой Сириус.

      P.S. Лилс обещала побить меня веником за то, что я в прошлый раз снова оставил Джея без завтрака, так что я буду прятаться за твоей спиной. Боюсь я бешеных женщин, а тебе после Эрис никто не страшен.

***

      Ремус привык, что удача улыбается ему тогда, когда он уже готов развернуться и уйти, оставив за спиной попытки и начинания. Хотя, делает она это очень неохотно, редко и через силу, словно вытаскивая из себя крохотные крупицы везения, полагающиеся отчаявшемуся оборотню. В Хогвартсе было проще, в Хогвартсе можно было повторить пройденный урок, пролистать конспекты, перечитать записи, не полагаясь на случай и момент. Там всё решали знания, упорство и прилежность, там всё зависело только от Рема и от его умения находить выход. Преподаватель выслушает и оценит по заслугам, товарищи и одноклассники поддержат в общем желании не завалить экзамен, друзья подхватят на любой ноте и выведут песню до конца, какой бы сложной он ни была…       Во взрослой же жизни появился один важный, неубираемый компонент – другие люди, с которыми приходилось взаимодействовать. И далеко не так, как в Школе. Тут не оценивали по уму, знаниям или чему-то, что было важно для Люпина. Большинство смотрело на внешность, презентабельность и Мерлин знает на что ещё, но только не на то, что мог Ремус им предложить – своё рвение работать, свой ум и свою силу. Покрытый ранами, шрамами и царапинами молодой человек в далеко не новой мантии не вселял уверенности в том, что он может стать хорошим работником или ответственным исполнителем. От Ремуса отворачивались практически все работодатели, к которым он приходил, не было места ни в одной лавке, в которую он стучался. Это угнетало и вселяло неуверенность в себя, в своё будущее и в своё существование в принципе. Самооценка падала быстрее, чем хреновый игрок в квиддич с метлы.       Иногда поиск работы заканчивался тем, что Рем попросту не заходил в выбранное им место и даже не пытался, прекрасно понимая, что вновь получит отказ. А если и удавалось зацепиться, то пропуск недели до и после полнолуния рушил всё на корню – зачем нужен работник, который, не успев устроиться, уже просит отгул?       Перебиваться скудными подработками Рем привык уже давно, от родителей деньги не принимал ни за что, запретив им беспокоиться и переживать, и сам иногда отправлял им немногое, что оставалось с заработка. Друзья рычали на него и предлагали помощь, Лили так вообще втихаря подкладывала в карман несколько монет, пока Рем отбивался от Джеймса с его «бери-кому-сказал-драклов-сын!». Но Ремус не мог, попросту не мог себе позволить сидеть на шее у кого-то, считаю это ниже своего достоинства и старался крутиться.       Вертеться.       Выкручиваться.       Вот и сейчас, отойдя от перекида, выждав пару дней, приведя себя в относительный порядок и вновь отправившись в Косой переулок, Ремус был готов к тому, что получит привычное: «Работы нет!» после недолгого разговора с хозяином лавки, занимающейся экспортом магических существ и уйдёт ни с чем. Но, к его удивлению, могучий волшебник, в пышных усах которого могло спрятаться с десяток пикси, а на лысине враз уместились бы три соплохвоста, задумчиво пожевал губу и произнёс, размеренно, словно бы тщательно подбирая слова:       ― Есть тут у меня кое-что… Недельки за три можешь обернуться, если сработаемся.       А дальше Ремус практически впитывал каждое слово о предстоящем сопровождении молодого гиппогрифа в Луизиану, к купившему его владельцу магического зоопарка.       Переправлять зверя порталом возможности не было – гиппогриф отличался крайне строптивым нравом и запросто мог вырваться в завихрении пространственной воронки. Перелёт тоже не представлялся разумным – животное вряд ли протащило бы на себе кого-то через океан спокойно и не постаравшись скинуть наглеца вниз, да и себя упаковать в корзину или сеть не позволило бы. Поэтому было решено переправить его привычным для магглов способом – на теплоходе, в большом ящике. Но ехать со стервозной тварью в замкнутом пространстве пару недель охотников не было. Поставщик уже отчаялся найти хоть кого-то и собирался отправиться сам, но вот какая удача, вдруг у паренька с уставшими глазами получится приручить строптивого зверя?       Ремус не верил в то, что у него есть шансы, но решил испытать себя. Про гиппогрифов он читал, из уроков помнил, что с ними делать представлял, но возможности встретиться лично ещё не было, поэтому сказать наверняка что-то он не мог. И, идя за плечистым волшебником на задний двор лавки, утешал себя мыслью, что, хотя бы, попытался…       Вечером, вернувшись домой и скинув с плеч мантию, Рем первым делом убрал полученный задаток в маленький ларец, а потом устало опустился на стул, прикрыв глаза и улыбаясь совершенно искренне. Впервые за последние недели.       Гиппогриф оказался до дрожи красивым зверем, гордым, статным, могучим. Он долго и подозрительно оглядывал Рема, поворачивая орлиную голову из стороны в сторону, и только по истечению нескольких мучительных минут соизволил поклониться в ответ. Рему показалось, что хозяин лавки за его спиной с облегчением выдохнул.       Впрочем, это могло и не показаться – плечистый колдун стремился избавиться от своего зверя как можно быстрее.       Откуда у колдуна гиппогриф, Рем предпочёл не спрашивать, разумно полагая, что это не его ума дело. О законности заработка стоило побеспокоиться раньше, не тогда, когда хозяин лавки решил доверить работу болезному с виду парню, явно нуждающемуся в деньгах.       Иногда умение затыкать совесть, принесённое из Школы, было очень полезным.       Из чайника уютно потянул пар, стоило коснуться его палочкой, в шкафу обнаружилось несколько овсяных печений, за окном медленно сгущались осенние сумерки, в доме было тихо и тепло. Ремус вытянул ноги на стуле, а потом и вовсе сполз на пол, расслабленно выдыхая и устраивая голову на свёрнутом пледе с дивана.       Жизнь, которую он избрал, тоже могла быть счастливой.       Даже в ворохе бомбардирующих сознание образов и мыслей.       В окно вдруг послышался глухой удар и тихий клёкот возвестил о том, что умиротворённое одиночество кто-то решил нарушить. Рем прекрасно понимал, кто именно.       Ворчун влетел в распахнутые ставни, шумно ухая и вертя головой, выискивая плошку с водой. Когда филин опустился на стол, Ремус пододвинул к нему поилку и отвязал от лапы письмо, ощущая, как внутри вздрагивают успокоившиеся за прошедшие дни нервы.       Сириус умел врываться в его жизнь внезапно, с фейерверками и грохотом, возмещая о своём прибытии, разрывая безмятежность меланхолии так же естественно, как делал раньше. И было совершенно неважно, что на этот раз Сириус ворвался в виде строк письма.       Впрочем, прочитав послание, Ремус не ощутил той сжигающей вины и горечи, которые прибывали вместе с недавними весточками. Этот пергамент оставил после себя тёплую улыбку, прокравшуюся сквозь напряжённое ожидание и согревшую так, как не грела уже давно.       Была ли тому причиной уверенность, что на призывы Сириуса, заключённые в сегодняшних строках, у Рема будет стопроцентный обоснованный отказ?

Привет, Бродяга!

      Люпин не стал тянуть с ответом, потому что знал – не напишет сейчас, то потом уже не напишет вовсе и друг изведётся от его пропажи. И это предвещало если не неприятности, то нехилую встряску точно.       Я рад, что ты применяешь свои великолепные умения в повседневности. Правда, за превращение бухла в чай я бы тебя искусал если бы был рядом, поэтому тебе повезло. Я вообще не понимаю, как ты пошёл на этот страшный шаг! Видимо, совсем там без меня одичал, не боишься рисковать целыми ушами, которые забыли, что такое быть покусанными.       Хотя… Ты ведь тут сетуешь по поводу отсутствия у тебя пушистой проблемы, возможно, такой исход тебе бы понравился. Только я вот не могу понять, чего ты сожалеешь – блохи у тебя и так есть, хвост на непогоду должно ломить, да и репей ты в дом приносишь с завидной регулярностью. Так что, не бухти! Доля твоя такая – не серым благородным зверем по лесам бегать, а кобелём! Форма отражает сущность, помни это.       Рем на мгновение остановился, перечитывая написанное, и удивлённо сморгнул, осознавая, насколько легко ложатся строки, и что сердце не пытается выдраться сквозь рёбра при каждом прочтении письма Сириуса. То ли облегчение от того, что до нового полнолуния целый месяц, то ли получение возможности заработать так подействовало, но Рем сегодня был счастлив.       О том, что счастье это стало острее с прилётом Ворчуна, Люпин старался не думать. Просто писал то, что хотелось написать уже давно – что-то бессмысленное, что-то непринуждённое, что-то, что напоминало бы ему о прошлом.       Подарило иллюзию того, что всё ещё можно вернуть и сделать так, как ему хочется.       Я с удовольствием заварю тебе настоящий чай, даже заварю его у Лили с Джеймсом и напою вас всех, возможно с тортом или кексами… Но только позже. Сегодня мне удалось найти подработку, которая отнимет у меня где-то месяц, потому что предстоит небольшое путешествие. Отправляюсь завтра после полудня. Не волнуйся, всё в пределах разумного – я успею справиться до очередной радости, я всё рассчитал, а моим расчётам ты можешь верить.       Вот вернусь – и мы с тобой отправимся к Поттерам, а то им и правда очень легко живётся без нас. И тогда в твоём полном распоряжении буду я, мои рёбра, моё умение спасать тебя от баб, с которыми ты и без меня неплохо справляешься, моя трезвость, и всё моё время.       Как только я вновь буду в Англии – я дам тебе знать.       Можно Ворчун пока побудет у тебя? Ну или хотя бы впускай его время от времени в дом, он любит иногда посидеть в тепле и поронять мышиные хвосты на плечи. Недели через три отправь его обратно ко мне, дождётся тут.       Я хочу увидеться с тобой, Бродяга, чертовски хочу... Я такой идиот, что до сих пор не смог встретиться с друзьями.

Твой Ремус

      P.S.: И, да. Ромео. Не Тристан. Ромео и Джульетта. Сходи пока в маггловскую библиотеку, займи себя, окультурься. Меня сможешь проклясть позже.       Рем понял, что смеётся, когда запечатывал письмо и скреплял его сургучной печатью. Филин удивлённо поглядывал на хозяина, явно пытаясь понять – чем вызвана такая реакция у обычно спокойного и утомлённого человека.       А Ремус просто не мог заставить себя остановиться. Отчего-то этим вечером боль, которая обычно овладевала разумом при получении письма от Сириуса, решила не заглядывать в гости. Может быть, она пришла к выводу, что уже достаточно поизмывалась над Люпином и не может удивить его своей изобретательностью?       Или же Рем попросту смирился с тем, что он обречён вот так – принимать своё внутреннее чудовище безропотно и не сопротивляясь.       И чудовищем этим был далеко не оборотень.       ― Я хочу увидеть тебя, ― повторил Ремус слова своего послания и отложил конверт в сторону. Он отправит письмо завтра утром, чтобы Ворчун не успел прилететь с ответом до отъезда.       ― Хочу… Но я так рад, что не могу. И что теперь мне не нужно искать глупые поводы, чтобы уйти от встречи.