Зависимый

...do we need somebody, just to feel like we're alright?... boyce avenue - scared to be lonely 

Времяпрепровождение наедине с Ньютом и томно тянущейся спиралью дороги напоминало какой-то особенно изощренный, жутко мучительный способ медленного самоубийства, услужливо подброшенный в край оборзевшей судьбой. Может быть, потенциальная возможность сдохнуть прямо поперек разговора с человеком, от которого все внутри в корявую кашу из органов и неприязни сворачивалось, и привлекала самого Томаса, так что он все еще держал себя в руках, торопливо срезая, если была на то возможность, когда замечал на горизонте патрульные машины. Пару раз подобные свистопляски вызывали подозрение, и иногда любая попытка сбежать от всевидящего ока Минхо и его своры остолопов на корню пресекалась на постах, расположенных близко к местам проведения гоночных мероприятий. Томас готов был благодарить небеса за ту концентрацию невезучести, которая свалилась на его голову за последние несколько дней, потому что, быть может, в этот раз жизнь решила не пихать ему палки в колеса из великого милосердия или же от стыда за собственную жестокость. Ни один из тех полицейских, который проверял документы Томаса, не был похож на того, кто побежал бы на всех парах сдавать непутевого гонщика какому-то там пареньку, который просто хорошо платит, чтобы ему сливали информацию по ни в чем не повинным неудачникам. Что позже радовало больше отсутствия вопросов со стороны охранников правопорядка, так это безразличие копов за границей Оклахомы к тому факту, что у Томаса спортивная тачка. То, что рядом не было трасс, облюбованных гонщиками, делало весьма проблематичным требование дополнительных проверок. Еще бы дела обстояли так же гладко с единственным и неповторимым пассажиром - цены бы такой жизни не было, но в чем Томас неслыханно прошляпился, так это в восстановлении хотя бы приличных взаимоотношений с Ньютом. Он даже, черт подери, не пытался. На самом деле он оправдывал свое поведение тем, что просто давал попутчику время, чтобы оправиться от фактов, прилетевших в лицо ураганом. А еще привыкнуть к тому, что длиннющие ноги не помещаются в машину, как не крути. Томас молчал большую часть времени. Ньют, не говоря ни слова, все равно как-то умудрялся всем своим видом показывать возмущение, - когда у него затекали ноги, он цокал и фыркал, и, хотя, по его лицу не всегда получалось читать эмоции, по крайней мере, у Томаса, в какой-то момент это перестало вызывать проблемы. Отстраненное отвращение узнать было не так сложно, так что водитель, не говоря ни слова, останавливал машину. Ньют никак не благодарил, просто молча вываливался из салона и наматывал круги вокруг тачки, пытаясь размять затекшие конечности. Томас понятия не имел, но ему довольно крупно повезло с собственной неразговорчивостью - если бы он начал говорить первым, то выяснил бы, что Ньют его к себе подпускать и не собирался. Томас сделал бы вид, что ему наплевать, но его бы это знатно помяло, хотя бы потому что чем меньше адреналина в крови парня бурлило, тем больше он загонялся. Из-за того, что у него не было возможности покрутиться вокруг дома, как он это обычно делал весь этот год, чтобы собственной жаждой чего-то из ряда вон такого не выжрать себя изнутри, да и в присутствии Ньюта он не рисковал поднимать скорость выше среднего, уже противно сосало под ложечкой от банальной монотонности дороги - она вгоняла его в размышления. Ньюта ничто и никуда, судя по всему, не вгоняло - он мирно покачивал головой в такт музыке, и ему можно было медаль лепить на грудь за то, что он мастерски игнорировал водителя тачки, в которой вел себя как-то слишком уж по-хозяйски. Вся комичность ситуации перебила допустимый максимум, когда он начал тихо подпевать чертовому Y.M.C.A.* Первые же строчки счастливого воспевания христианской организации чудом каким-то вывели Томаса из состояния ступорного сжимания пальцев на руле, в целом - из себя абсолютно критически. Он понятия не имел, что конкретно вдруг зашлепало в его голове целой кучей мысленных процессов разом, - он бросался от одной мысли к другой, ни одну из них не додумывая толком и не переваривая как следует. В какой-то момент попытка пойти на контакт, просто потому что ему мерзко ездить в тишине, битком забитой давящей атмосферой молчаливого обвинения, показалась ему хорошей идеей. Прекрасно понимая, что из этого может выползти только новый конфликт, он выключил к чертям собачьим магнитолу и, отбивая от себя раздраженный взгляд Ньюта собственной невозмутимостью, вдарил по тормозам. Он настолько резко остановился у обочины, что Ньют чуть воздухом не подавился. Зато будто бы назло потом притушил собственное удивление наигранным безразличием, - от этого у водителя, наверное, мурашки по лопаткам поползли, впрочем, может, это произошло потому что он понятия не имел, что он вообще планировал сказать. Поэтому просто убрал руки с руля и уставился вперед, выпятив губы и понадеявшись, что это все исправится само собой. Ньют не выглядел так, будто все происходящее его вообще заботило. — Свечи. Томас выпалил это в пустоту. Он прекрасно понимал, что Ньюту можно было премию давать за терпение и умение игнорировать абсолютно все и вся, но сам Томас, вот же удача, тоже в край отличался чрезвычайной упертостью. — Свечи, — повторил он, кашлянув и неловко вытерев потные ладони об брюки. — Что "свечи"? — Свечи надо поменять. — Что? Томас повернул голову в сторону пассажира. Тот смотрел на него с уже нескрываемой ноткой презрительного удивления и негодования. Губы Ньюта были поджаты так сильно, будто у него ну целую волну возмущения вызвал тот факт, что эту божественную поездку пришлось прервать из-за таких откровенных бредней. — Мне говорили, что лучше их менять как минимум каждые двенадцать-тринадцать миль, — Томас пожал плечами. — Думаю, что время пришло. Ньют пораженно моргнул, как если бы ему только сейчас в затылок ударило осознание, что в салоне автомобиля с душевнобольными находится, быть может, вообще для жизни опасно. Он заметил, что Томас потянулся назад, а потом вытащил с заднего сиденья небольшой ящичек с инструментами. В них и завалялись бережно укутанные в поэлителеновый пакет запасные свечи. — Ты, должно быть, издеваешься надо мной, — протянул Ньют. — Ни разу. — Я до последнего думал, что, может, у тебя просто какие-то проблемы с тем, чтобы брать себя в руки и думать башкой, но теперь я абсолютно уверен, что ты тронутый. Много слов. Непривычно много по сравнению с несколькими часами тишины. Томас неуклюже пожал плечами, вытаскивая запасные детали из упаковок. Ньют ошарашенно следил за всем этим действом еще несколько чрезвычайно длинных секунд, после чего, закатив глаза, выхватил свечи из рук водителя, открыл дверцу и вышел из автомобиля. Раньше, чем Томас успел что-нибудь сказать, тот открыл капот, что-то причитая себе под нос. Он возился там несколько минут, снова заполняя пространство между ними одной только тишиной, после чего выглянул из-за поднятого капота, щурясь от солнца. — Дай инструменты. Томас вылез из машины и, закрыв дверцу, протянул Ньюту небольшой металлический ящичек. Обойдя сурка, он выудил из бардачка небольшой полиэтиленовый пакетик с перчатками и тоже торжественно вручил его пассажиру. Ньют не стал тратить время на то, чтобы рассыпаться в благодарностях, а молча приступил к работе, дав двигателю немного остыть. Самым удивительным в жизни Томаса и его карьере в частности был тот факт, что он был абсолютно не приспособлен к тому месту в топе гонщиков, на который его протолкнули, просто потому что ему удавалось грамотно управляться с машиной и постоянно совать свой нос куда не следует. С тем, чтобы автомобиль «чувствовать» у него не возникало абсолютно никаких проблем, а вот с тем, чтобы его «понимать», Томас понятия не имел, как справляться. В свое время он успел слить кучу денег на это все и сплясать на море грабель, доверяясь различным автомеханикам. Он, положа руку на сердце, мог признаться, что, да, не знал, как разобраться с тем, что творилось у него под капотом, и заглохни он посреди пустыни, то, что же - прекрасная смерть, Томас просто сядет на задницу ровно, не будет выделываться и был таков, потому что это его вина, его проблема, раз уж он живет по принципу «лучше вообще не ломать, чем учиться чинить», что уже ставило его под угрозу облажаться в экстренной ситуации. Так что, да, Томас мог побыть упрямым правильным мальчиком и менять эти чертовы свечи ровно через такое расстояние, через какое рекомендуют это делать производители, но часто попадать в данный «ритм» не выходило, по большей части, из-за отсутствия поблизости грамотного специалиста или хотя бы человека, у которого руки из нужного места растут. Тот факт, что Ньют вызвался заниматься такими вещами, выглядя перед этим убийственно уверенно, крайне заинтересовал Томаса. Он против собственной воли вылупился на тонкие пальцы в перчатках, умело выполняющие работу. — С чего ты решил, что мне нужна помощь с этим? — вдруг спросил Томас, недоуменно нахмурившись. Ньют оторвался от выворачивания первой старой свечи из посадочного места и глянул на водителя с таким лицом, будто тот задал самый глупый вопрос из всех, что только можно было задать. Прежде чем ответить на него, он снова опустил голову, возвращаясь к проверке деталей. — Судя по тому, как у тебя плохо обстоят дела с тем, чтобы грамотно расходовать топливо, ты не слишком сведущ в вопросах понимания собственной тачки. А как ты обращаешься с ней на заправочной станции? Просто отвратительно. В башке не укладывается, как настолько умелый гонщик может выглядеть так тупо, неуклюже и непрофессионально при чертовой заправке автомобиля, — бормотал Ньют. Он нахмурился, снимая следующую свечу. — И эта трепетность, с которой ты пытаешься с ней обращаться, хотя тебе так лень прочитать хоть долбанные инструкции, ровно так же, как записаться на курсы по социализации. Ты плох в обращении с людьми так же, как в обращении с тачками. Пользуешься ими, а понимать не понимаешь. — Ты эту речь всю дорогу придумывал? — Нет, последние секунд тридцать, пока ты мух ловил, — Ньют пожал плечами. Украдкой он бросил на Томаса короткий, любопытный взгляд. — Хотя, хочешь честно? Я просто сжалился над тобой, ведь можно было бы послать тебя к черту с этими свечами. Но что поделать, если у тебя проблемы с тем, чтобы придумать повод для разговора. Томас вылупился на Ньюта, не зная, какой эмоцией в него швырнуть. Потому что высказывание того едва ли звучало так, будто сам пассажир был уверен в правдивости своих же слов, - в них не было уверенности, Томас едва ли подмечал попадание «в самое яблочко», но было забавно наблюдать за тем, как Ньют пробирается сквозь тернии собственной неприязни, чтобы побороть скуку, пользуясь при этом странными, до дебильного отчаянными попытками анализировать чужое поведение. — Кто тебе сказал, что мне нужен повод для разговора? — Потому что ты хочешь поговорить, Томас. И если не со мной, то ты задолбаешь любой камень в округе. Просто признай это. — Не хочу я с тобой разговаривать. — А что, твоя жажда человеческого общества никуда не уползла, пока я тут распинался? Легче совсем не стало? — Да кем ты себя возомнил? — сухо, без единой нотки агрессии выпалил Томас. — С чего ты взял, что мне нужно общество? Тем более твое. — Насчет своего я не уверен, тут ты прав, — Ньют вздохнул, доставая свечу и внимательно ее осматривая. — Но зачем-то же ты приперся в долбанный Техас, а? Так зачем, если не за обществом родных, на голову отбитых гонщиков? Я не думаю, что разговор хоть чем-то поможет, но мне тошно смотреть на то, как ты мочишь кисляк двадцать четыре на семь. Как минимум страшно, что ты с грусти опять обдолбаешься, — он вдруг усмехнулся, не отрываясь при этом от работы. — Вот ведь, деньги девать людям некуда. И жизнь свою тратить больше абсолютно не на что. Томас сорвался с места достаточно резко, но Ньют едва ли на это отреагировал. Он бы схватил парня за грудки и как следует встряхнул, чтобы выбить всякое желание осуждать совершенно незнакомых людей, но парень даже не повернулся к нему, так что все это движение практически сразу ударило по щекам неловкостью, и Томас чуть не зарделся от отстраненности собственного пассажира. Он поджал губы, потоптавшись на месте. Ньют вкрутил последнюю проверенную свечу и разогнулся. Он еще раз все оглянул и после этого довольно мощно захлопнул капот, вызвав таким грохотом стаю мурашек, рванувших по чужой спине. После этого и только после этого он уставился на Томаса, и в лице его не читалось ничего, кроме раздражения, нотки презрения и странного любопытства. — Нежнее, Ньют. Парень в ответ вскинул брови. Томас повторил этот жест. — Нежнее. Понял, сладкий. Ньют растянулся в широчайшей улыбке, повернулся обратно к сурку, снова открыл капот и, расслабленно выдохнув, как следует захлопнул его, еще сильнее и громче, чем в прошлый раз. Раньше, чем Томас успел это прокомментировать, доставая запасы ругательств на черный день, подтыренных у Минхо, парень подошел слишком близко, нагло при этом щурясь, может, из-за солнца, а может, из-за того что он серьезно планировал найти в чужих глазах хоть что-нибудь, что успокаивающим медом на душу ляжет и убедит если не в справедливости, так хотя бы вменяемости этого мира. Томас подавился воздухом, чувствуя легкий удар прямо промеж ребер, - Ньют пихнул ему пакетик со свечами. С точно такой же силой, другой рукой он передал ящик с инструментами, в который были запиханы перчатки, только этот любезный жест пришелся чуть ниже солнечного сплетения. Томас поджал губы и обменялся с Ньютом презрительными, натянутыми улыбками. — Спасибо, — проворковал он напоследок, прежде чем они наконец вернулись обратно в автомобиль. Чисто гипотетически, заводя машину, предполагал Томас, - если бы на месте Ньюта был кто угодно, то разговор бы пошел как надо, даже если и был бы несколько односторонним, но так уж вышло, что никого другого судьба ему не удосужилась подсунуть. Только совершенно бессердечного выродка, который долго таит обиды и, судя по всему, фанатеет от ковыряния в чужой душе, прямо таки конкретного перемалывания всех костей. Лучше бы он просто был балаболом, чем так успешно пробирался сквозь молчание Томаса и целенаправленно шел к тому, чтобы морально запинать его до очередного срыва. Томас не сказал бы, что его хоть что-то из сказанного успело по полной программе задеть, но тот факт, что Ньют был как минимум на правильном пути, каждое его слово превращал в легкую пощечину. Это бесило, потому что Томас ничего не мог с этим сделать. Ньют, будь он неладен, был в какой-то степени прав, когда говорил о том, что от его болтовни становится легче. Не совсем легко, но вгрызаться в его голос мыслями было приятно, - все, что не напоминало глухое, шипящее бормотание из магнитолы, сбрасывало с плеч Томаса какую-то тяжелую тушу. Не одиночество, но по крайней мере беспокойство. И дело было не в Ньюте, а просто в живости его голоса, который был заметно лучше всех этих бурчаний из радио или телевизора, - ими Томас был уже сыт по горло. И Ньют, этот чертов засранец, обладая таким вот преимуществом, умудрялся нагло молчать большую часть пути. Он не задавал идиотских вопросов, по большей части просто слишком много вертелся, - это прослеживалось даже до их ссоры, так что можно было предположить, что сейчас тем более ничего не изменится. Томас, да, он понятия не имел, какую тему для разговора подсунуть, чтобы не лезть в личные дебри, но при этом не наступить на горло собственной гордости. Говорить о гоночных обозначениях и иерархии в целом он уже пытался, но Ньют, хоть и слушал его, слушал молча. С Ньютом было сложно. Но Томас надеялся, что хотя бы возможно - чисто ради комфортности этой поездки, вынужденность которой, бог видит, уже в печенках сидит. Он, заводя машину, молился всем, кого только знал, что им удастся добраться до какого-нибудь мотеля раньше, чем Ньют успеет докопаться еще до какой-нибудь душещипательной темы. Хотя, да, это не решило бы все проблемы, как раз наоборот - добавило бы причин для головной боли. Это все до сих пор Томасу казалось несерьезным, и какая-то часть него коварно хихикала, наблюдая за всеми этими потугами, так что он просто физически не мог по полной программе развернуть долгий мыслительный процесс по поводу того, зачем он вообще возит с собой Ньюта, сможет ли он оставить его на следующей же остановке, и к чему вообще весь этот цирк. Какая-то часть него уже знала, что ему не сбежать.

***

Белый автомобиль, переворачиваясь, катится с возвышенности, грохоча отваливающимися деталями, - задний бампер покорежило, боковые зеркала отлетели, визг машины мешался в тягучую смолу с криком, застывшим в салоне, он каплями прорывался сквозь грязно-серое полотно, сквозь тугую пленку галлюцинаций и ватного облака в башке Томаса. Он притормозил всего лишь раз, смотря, как тачка неуклюже переваливается на один бок, а потом, качнувшись, падает обратно и замирает, шипя дымом. Из помятого по краям разбитого окна вдруг показывается бледная, тонкая рука. Она жалко елозит по забрызганному пылью белому корпусу, оставляя мутные красноватые разводы, — кровь мешалась с песком и грязью. Томас с дороги не видит, как подрагивают пальцы, но колючее эхо их движений отдается пульсирующей занозой под самое сердце. Он проснулся, вздрогнув. Крик так и не продрался сквозь чертову пустыню в горле, но в груди все свело моментально, - парень положил на нее руку и мягко помял кожу пальцами, чтобы избавиться от судороги и тяжести. Томас думал, что слышал собственное сбивчивое дыхание, - до него не сразу дошло, что подозрительное, рваное сипение срывалось не с его губ. В какую-то секунду он замер, хмурясь, смотря на бледное пятно света от луны, застывшее на капоте автомобиля, после чего, наконец, в полной мере ощутил какую-то суету. Смотря на пассажира не в упор, а так, краем глаза, он не видел с его стороны ничего, кроме сплошного шевеления. Судорожного дергания чужих пальцев, скользивших по обивке салона. Томас продолжал мягко массировать грудную клетку, но этого движения не видно из-за скомкавшейся ветровки, которой он накрылся. Он практически не дышал, прислушиваясь к чужому сбивчивому бормотанию. В какой-то момент рука Ньюта сорвалась на панель, начиная беспорядочно по ней шарить. Казалось, что парень конкретно так давился воздухом. Томас наплевал к чертям собачьим на свою маскировку и выглянул из-за ветровки, сонно вглядываясь в полутьму. Он не видел лицо пассажира, но, кажется, понял, чего тот хочет. Рука его скользнула рядом с ладонью Ньюта. Томас отпер машину. Его пассажир вывалился из автомобиля с таким жалобным стоном, шумно ловя губами воздух, что парня даже передернуло, - он, на самом деле, слишком был занят перемалыванием в мыслях всякого лишнего, не позаботился в итоге о том, чтобы эта ночь не стала для Ньюта последней. Он потер глаза, зевая, после чего и сам вышел из машины, мягко приземляясь на затекшие ноги. Закрыв дверцу сурка, он обошел автомобиль, уставившись на Ньюта, согнувшегося пополам с другой стороны. — Ты как? Пассажир не ответил, махнул рукой. Но этот жест, как показалось самому Томасу, не значил, что на состояние его попутчика можно забить, - Ньют просто посылал его куда подальше. — Может, воды? — Сигареты в бардачке. Томас скривился, но кивнул, снова ныряя в салон. Он достал все необходимое и протянул Ньюту. Тот дрожащими пальцами выхватил зажигалку и выпрямился, прислоняясь к темному корпусу автомобиля. Луна скользнула своим молчаливым взглядом по бледным и влажным щекам, лбу, покрытому каплями пота. Сквозь серебристое полотно, окутавшее машину, прорвался маленький огненный язык - он ухватился за кончик сигареты и застыл там. Томас уставился на челку парня, которую мягко качал, раскидывая волосы в разные стороны, ветер. — Клаустрофобия? — поинтересовался он с мягкой усмешкой. Ньют пожал плечами, выдыхая дым. — Душевная травма скорее, — буркнул он, кашлянув. — Проведи сам столько часов в багажнике. Потом и в закрытой комнате не останешься. Кроме этого был риск, что если я задержусь в салоне еще минутки на две, то либо меня вырвет, либо ноги откажут. — Тут уже я облажался, извини. — Ага, я понял. Томас неловко переступил с ноги на ногу, засунув руки в карманы ветровки, после чего оглянулся по сторонам. Машины проезжали здесь довольно редко в такое время суток, но он определенно заметил огоньки фар вдалеке. Молча наблюдая за их приближением, он дождался того момента, когда какой-то автомобиль проскользнет мимо. Свет от него ударил в глаза парня, Ньюту в затылок. Томас проводил взглядом удаляющийся транспорт, после чего скучающе глянул на ссыпающиеся с кончика сигареты рыжие точки. Его попутчик вместо того, чтобы сверлить взглядом чужое виноватое лицо, уставился на россыпь звезд над головой. Среди сочных застывших на черном покрывале вспышек можно было заметить и мигающие, ровно скользящие по своей траектории, пульсирующие точки спутников. Томас вылупился на небо с совершенно идиотским выражением лица, вылавливая рисунки в звездном пространстве. Дядя учил его ориентироваться на местности и «читать природу», но ничего, кроме чертового Дракона и Полярной звезды он так и не смог вспомнить. Он смотрел только на это созвездие, застывшее рядом с размытой молочной полоской галактики. Все остальное казалось Томасу сплошным месивом из объектов, которые жадно проникали в его память, вырывая из нее теплые воспоминания о том времени, что он провел в доме родственника. Ничего, кроме тягучей жалости к самому себе это, на удивление, не вызывало, так что Томас заставлял себя смотреть только на Дракона, на то единственное, что осталось у него после долгих ночных разговоров с дядей. Он не заметил, что Ньют так же долго, как и он, смотрел, не отрываясь, на звезды. Огонек жадно пожирал сигарету вместо него, а когда парень увидел это, то тут же стряхнул пепел и снова затянулся. Томас опустил голову и успел поймать чужой внимательный взгляд, облако дыма, соскользнувшее с тонких губ. — Голоден? Томас только повел плечами в ответ. — А я вот да. Ньют бросил сигарету на землю и придавил ее носком кроссовка. Развернувшись и мягко хрустнув костяшками, он наклонился, опустил переднее сиденье и заглянул назад. Немного порывшись в том беспорядке, который там был устроен, он вытянул небольшой картонный пакет, что они успели набрать, притормозив рядом с заправкой где-то часов в шесть. Им пришлось проболтаться там еще около часа с лишним, по большей части потому что Ньют наотрез отказывался залезать обратно в машину, а у Томаса просто не хватало смелости забить на обнаглевшего пассажира и привязать его к крыше. В конце концов бесполезное брождение из стороны в сторону под солнцем закончилось пустой пачкой сигарет и еще более ресурсозатратной прогулкой по небольшому магазинчику. Каким образом Ньют перебрался с фазы их отношений под названием «не вижу, не слышу» к «купи мне то и это» - непонятно, и Томас не знал, как он вообще смог допустить это, когда успел только. В машину они вернулись с еще парой пачек сигарет для Ньюта, с пивом, который покупать в такую жару, обрекая на кипячение под чертовым солнцем - себя не уважать, холодным чаем, который был выпит в первые же часы в наиболее освежающем своем состоянии, с кучей всяких сладостей, в том числе, газировки в стеклянных бутылках и пачкой зефира, - Ньют ее до того слезно выпрашивал, что Томас просто не мог не потратить еще немного денег, обогащая придорожный магазин, один из тех, которые завышают цены просто потому что они, о боже мой, стоят у дороги поперек практически необитаемых, однообразных пейзажей. Счет Томаса на карточке, уже достаточно настрадавшийся из-за кучи различных ограничений, тем не менее умудрился покрыть все капризы пассажира, все сладости, хлебцы, воздушный рис, чипсы. Теперь все это под жалобное завывание собственного желудка, Ньют вытаскивал из машины. Любопытно прищурившись, он ухватился еще за какой-то мягкий уголочек, торчащий между задним и водительским сиденьями. Потянув за него как следует, парень вытащил огромное покрывало, о котором даже сам Томас успел забыть. Оно все было в пыли и колючках, но Ньют не обратил на это никакого внимания, выбираясь из машины. Расстелив его прямо рядом с сурком, парень расслабленно вздохнул, опускаясь на колени. — Что, прямо так? Прямо здесь? — уточнил Томас. — Что насчет тварей божьих, которые могут быть поблизости? — А что насчет тебя? — Ньют недоуменно вскинул брови, изображая на своем лице саму невинность, после чего только закатил глаза. — Да ладно. Будто сдохнуть не рад. Сядь уже и не мельтеши перед глазами, и без этого тошно. Лучше вообще скажи мне, сколько законов мы нарушим, если разведем костер прямо здесь? — О, боже, — парень закатил глаза. — На кой черт тебе костер? Ньют взглянул на него так, будто Томас - последний идиот планеты всей, после чего выудил из пакета упаковку маршмэллоу. Но и сам Томас не заставил себя ждать, метнул в собеседника точно такой же взгляд и продемонстрировал зажигалку, скривив лицо в довольной ухмылочке. Это вызвало настолько неожиданное ругательство и тихое хихиканье, что Томас растерял всю хватку - недоуменно захлопал ресницами, наблюдая за Ньютом, смеющимся прямо в упаковку зефирок. Он отодрал уголок зубами и положил ее на середину покрывала. Томас приземлился напротив и достал из кармана телефон. Зарядка уже садилась, все еще как поперек жизни всей сверкали уведомления о пропущенных звонках и сообщениях, наверняка наполненных убойной дозой оскорблений. Томас проигнорировал их и уставился на время. Два тридцать четыре ночи. Мимо по дороге снова проскользнул какой-то автомобиль, молчаливо елозя светом фар по асфальту, но Томас съехал с обочины достаточно далеко, чтобы это их не потревожило. Он попросил Ньюта достать переносное зарядное устройство из бардачка вместе с пластмассовыми вилками. Подключив к нему телефон, парень расслабленно вздохнул, вытягивая из пакетика зефирку. Проткнув ее вилкой, он щелкнул зажигалкой, поднося сладость к огоньку. Ньют, судя по всему, достаточно успел поразглядывать ключи Томаса, раз уж теперь он прекрасно знал, что там есть брелок, край которого вполне мог сойти за открывашку - подарок Минхо. Наверняка его могли заинтересовать и другие ключи, висящие на брелке вместе с небольшим устройством. Что-нибудь типа ключей от дома или старой отцовской машины. Ньют воспользовался открывашкой, поорудовав ею над двумя бутылками газировки, после чего вернул ключи Томасу. Заинтересовало его далеко не то, что тот предполагал. — Был в Калифорнии? Сувенирный брелок из казино, который достала для него Тереза еще в начале прошлого осеннего сезона, когда они несколько месяцев провели вместе, стараясь убраться как можно дальше от душного Техаса. В Калифорнии мало того, что было прохладнее, так и камни на душе куда-то девались. Выдирались из сердца весьма болезненно и туго, но явно облегчали весьма и весьма безнадежное в то время состояние Томаса. Жаль лишь, что теперь от этих камней остались чертовы дыры, которые болели не меньше. — Да, был, — Томас заметил, что немного передержал зефир над огнем, задумавшись, поэтому шустро убрал зажигалку от покореженных краев пластмассовой вилки и передал ее Ньюту, в свою очередь забивая из чужих рук бутылку. У него буквально язык чесался что-нибудь спросить или сказать, чтобы не поставить этим своим «да» точку в разговоре. — А ты? — Я из Калифорнии вообще-то. — Я думал ты из Англии, — Томас пожал плечами, прижавшись губами к бутылке. Хлебнув немного газировки, он как-то неуклюже махнул рукой. — Ну, акцент и все такое. — Ну, да, детство я провел там, а потом в силу некоторых обстоятельств пришлось перекочевать с сестрой в Лос-Анджелес, к знакомым. Первое время жили там, прямо у них, потом, как постарше стали, удалось найти временную работу, вроде как выползли, жили в трейлере. Соня нашла всю эту гоночную прослойку, начала приносить деньги оттуда, потом меня водить научила. Раскошелились немного, я получил права. Кое-как выбил в трущобах место таксиста. А сестра так и моталась со своими гонщиками, — Ньют, смотря в одну точку, сделал медленный глоток, после чего бросил короткий взгляд на Томаса. — Когда я добрался до Техаса, она уже очнулась после аварии. Поставив бутылку на землю достаточно устойчиво, чтобы она не опрокинулась, Ньют принялся за поджаривание маршмэллоу с убийственно спокойным лицом. — Соня в тот вечер выиграла тачку. Должны были подкатить к отелю, но за руль она больше так и не села. Ключи отдала мне. Я просто пытаюсь не потерять ее позиции, хотя и нет у меня никакого таланта. У нее несколько контрактов, я заканчиваю ее дела, не хочу никого подставлять. К тому же меня устраивает такой образ жизни больше, чем вся эта калифорнийская суматоха и жизнь от получки до получки, когда рядом никого толком нет. Ну, в смысле… Все решим, не парься, здесь есть нужные люди. Тебе главное сейчас успокоиться, понимаешь? Томас внимательно изучал лицо собеседника, стараясь поймать на нем хоть одну эмоцию. Хоть что-нибудь, что послужит ответом на вопрос, который он никогда не решится задать. — Ладно, а что насчет тебя? — прокашлялся Ньют. — Откуда сурок? Откуда столько денег? — Отец, — буркнул Томас. — Серьезно? Мерзость какая, — парень скривился, но быстро расслабился, в итоге просто махнув рукой. — Черт с тобой, впрочем. Каждый использует те возможности, какие у него есть, это нормально. Томас выпалил то, что завертелось в башке целой кучей цепных реакций раньше, чем успел сообразить, стоит ли вообще открывать рот. — Ты поэтому не уходишь? Потому что я - твоя единственная возможность на данный момент? Зажигалка в руках Ньюта погасла под еще совсем бледным зефиром. Он поднял голову. Оставайся на месте, ладно? — А почему сурок? — Потому что субару, — Томас моргнул, нервно сглатывая. Давить дальше - самоубийство. Полное сумасшествие. Медленная и мучительная смерть в чужом взгляде, в котором за раз всего столько, что Томас и за половину жизни не переварит. Он просто мысленно шипел "не вздумай переводить тему", стараясь пробить чужую наглость своей упрямостью, хотя, да, он прекрасно понимал, у кого была позаимствована привычка специально будто бы не слышать собеседника и в упор не видеть тот разговор, в который пытаются все перевести. — И что у вас, каждая субару - сурок? — Нет, просто в мою однажды заполз один такой мохнатый поганец, — уголки губ Томаса нервно дернулись, когда он снова присосался к горлышку. Газировка не успела совсем уж нагреться, не зря же он ее спрятал от солнца, но совсем уж освежающую прохладу уже не дарила. — Жуткая, храпящая и ужасно вонючая хреновина. — Подозреваю, что у тебя куча подобных историй накопилось за столько лет активной гоночной жизни, — усмехнулся Ньют. Ты мне скажешь, сколько в этот раз? Томас чуть не подавился, только неопределенно помахал рукой, снова доставая из упаковки зефир, будто какой-то там паленой сладостью можно было заткнуть ноющее сердце. Неприятный осадок от сказанного все еще витал у парня под самым носом, вызывая дикие душевные свистопляски. — А почему Пух? — Ты знаешь, почему Рекс? — он дождался недоуменного пожимания плечами от собеседника, после чего кивнул. — Вот и я не знаю, почему Пух. Ньют мягко рассмеялся, но рука его с крепко зажатой в пальцах бутылкой опустилась. Он смотрел на Томаса, вдруг подхватившего его смешок, и улыбка его куда-то пропала, оставив после себя только искры на дне цепкого взгляда. — Хоть раз было такое, что ты гонял с моей сестрой? Раньше, чем собеседник успел подавиться воздухом, осознав вопрос, Ньют немного наклонился вперед, хотя заметно это расстояния между ними не уменьшило. — А я думал, что же значили все эти разговоры. Ее тачка. «Змееносец», да? — он, смотря на Томаса, снова сделал осторожный глоток. Никакого ответа не последовало. Ньют, в свою очередь, даже не отреагировал на то, что его собеседник не стал допивать газировку - бутылка так и дрожала у него у руках, будто ему в горло больше не лезло, он ни слова не сказал на чужой поникший вид. Ну, это первые несколько секунд. Как следует прожевав очередную сладость, Ньют нахмурился, поднимая взгляд на Томаса. — Расслабься, — буркнул он, но тот никак не отреагировал, лишь растянувшись в нервной улыбке, которая была куда хуже, чем просто ничего. — Расслабься, Томми. Я не хотел. — Хотел. — Да, ладно, хотел. И хочу еще много чего тебе сказать, — выпалил Ньют. — Но сейчас нет никакого смысла портить момент. Слышишь? Извини. — За что ты передо мной извиняешься? — Томас весь скривился, чувствуя тяжелый комок в горле. — Я же… — Да хоть за это. Ньют швырнул полурастаявшую зефирку прямо в голову собеседнику раньше, чем тот успел заговорить. Липкая маршмэллоу несколько мгновений висела на темных волосах, пока Томас не сбросил ее, махнув рукой и пачкаясь в тягучей карамели. Он чертыхнулся, вытирая липкие пальцы об покрывало и собирая с него рыжеватую собачью шерсть. Ньют разошелся в откровенном смехе, насаживая на вилку следующий мягкий и сладкий кусочек и поднося к нему зажигалку. Томас долго и мучительно возился с неприятной липкостью рук, после чего, совсем уж отчаявшись, наклонился вперед в попытке дотянуться до пакета. Вытянув из него влажные салфетки, качнулся обратно, просунув чистые пальцы в упаковку со сладостью. Ньют собрался разбавить происходящее своими ехидными комментариями, и как раз в этот момент Томас пихнул в его открывшийся рот сразу несколько маршмэллоу. Ньют чуть не подавился, снова начав смеяться. — Придурок, — буркнул он, давя улыбку - с набитым ртом она вызывала легкие судороги в челюсти. — Да-да, я в курсе, — Томас махнул рукой, вытираясь. — Может, пива? — Светлое пиво с зефиром и пепси? Да пошел ты, извращенец. Несколько минут, проведенных в тишине, перебиваемой только щелканьем зажигалки и редким шумом проезжающих машин, снова швырнули парня в размышления. На самом деле ничего такого в вопросе Ньюта не было. Томасу действительно пару раз приходилось видеть перед собой бампер змееносца, до того, как ему удавалось вырваться вперед, пользуясь исключительно своим безрассудством и чуйкой на уровне рефлексов. Да, но он в жизни не разговаривал с Соней до происшествия, даже на мероприятиях не одаривал ее ничем, кроме дружеского рукопожатия, традиционного у некоторых организаторов. Вообще, об этом всем целесообразнее было даже не у Минхо интересоваться, а у Фрайпана, который явно не раз упоминал ее огромную, неповоротливую белую тачку в эфире. У Томаса не было никаких причин целенаправленно подрезать девушку, так что в этом плане он был абсолютно чист. Может быть, Ньют и сам это понимал, просто сколько бы он не улыбался, где-то там на дне его взгляда пряталось отвращение, которое на самом деле было одной из тех вещей, что Томас успел в деталях запомнить с прошлого вечера. Тогда это было буквально единственное, что он почувствовал. Чужую брезгливость в обращении с ним. Парень моргнул, когда Ньют осторожно перетащил телефон Томаса к себе по покрывалу, не забыв перед этим попробовать выпросить объяснение графического рисунка, которым был запаролен гаджет. Он не мог не заметить то дикое количество уведомлений, что высвечивалось на экране, а Томас просто не мог о них забыть. В итоге Ньют объяснил, что ему просто хотелось включить музыку, потому что именно этого еще не хватало для атмосферы. Томас согласился, хотя и понятия не имел, о какой там вообще атмосфере городил его попутчик, но он вспомнил, как хорошо сочетался легкий гитарный перебор с россыпью звезд над головой, когда он не спал ночами, проводя их в гамаке рядом с обветшалой халупой дяди. Он вспомнил полуразвалившиеся тачки во дворе за решетчатым забором, тяжелые стопки вонючих шин, бензиновые лужи. Вспомнил запах горелых блинов, которые ему давали погрызть каждое утро, - терпеть это можно было только залив в рот вслед за угольками ядреную порцию сгущенки. Он вспомнил, как неделями проводил генеральные уборки, после которых не мог разогнуть спину. Вспомнил, каким густым облаком поднималась пыль на дорогах Аризоны, когда дядя учил его водить. Томас на самом деле был на все сто процентов уверен, что если он припрется к дяде столько лет спустя, притащив с собой какого-то остолопа, который баранку в руках держать толком не умеет, то получит пинок под зад и несколько посылов далеко и надолго. Но еще он точно знал, что ни за что не отдаст Ньюта в руки Галли с этими его бизонами, как бы там кто не говорил, что от того Сокола, которого он знал, уже ничего не осталось. Томас по своему опыту знал, что иногда проще сдохнуть, чем измениться. О том, чтобы того, перед кем он, можно сказать, был настолько виноват, что это уже почти погоны долга на плечи, отдать Балу не могло даже идти и речи - все равно что на крышке гроба лично расписаться. Если Ньюту это необходимо, если отбросить попытки его отговорить, если принять его позицию хотя бы в силу того, что Томас был перед ним виноват, то можно было просто пойти ему навстречу, причем, со всей человечностью, запрятанной на дне выжранной за долгие годы души. Даже если, ладно, не рассматривать это со всей это морально-человечной стороны, - у Томаса не в принципах было держать огромные денежные долги, с ними он расправлялся честно и беспощадно, а если подумать, то вырисовывалась достаточно крупная сумма из того, сколько потратил Ньют тогда, чтобы добраться с одного конца страны на другой, а потом еще и поставить сестру на ноги. Ему кроме этого явно пришлось платить самые первые взносы, не повезло наткнуться на кучу остолопов, которые обдирали его до нитки, всех этих азартных организаторов, да даже того самого Минхо. Это все висело на плечах Томаса еще до его встречи с Ньютом. Он уставился на небо под густую мелодию, теплую, словно сахар, растекающийся карамелью внутри маршмэллоу от огонька**. Взгляд его ухватился за несколько звезд ниже Дракона. Томас прищурился, цепляясь как по заданному алгоритму за яркие точки, и вдруг выхватил целую картину и поджал губы. Он прокашлялся, покорно опуская голову перед молчанием Змееносца на небосводе. — Я могу отвезти тебя к дяде. — Что? — Ньют оторвался от перебирания других сладостей в бумажном пакете. — К моему дяде. Аризона. Он научит тебя водить. У него в связях одни почтенные пенсионеры с гладкой репутацией. Может найдется кто-нибудь, кто будет готов взять тебя в группу. Отсюда тысячу с лишним миль катить. Это часов шестнадцать. Если повезет, — отстраненно смотря куда-то перед собой, бурчал парень. — Звучит как хорошее начало, — немного подумав, выпалил Ньют. Томас уставился на него, совершенно обескураженного таким предложением. И, кажется, действительно искренне улыбающегося. Уголки его губ дрогнули, и он приподнял бутылку газировки, протягивая ее попутчику, чтобы чокнуться. Ньют только собрался ответить на этот жест, как вдруг вскинул указательный палец, снова немного наклонившись. — Но только никаких больше наркотиков. По крайней мере, пока я с тобой, ясно? — Да. Ньют моргнул, продолжая пристально смотреть на Томаса. — А если вообще больше никаких наркотиков? — осторожно спросил он, усмехнувшись. — Ага. — Обещаешь? — Обещаю. Под шум еще одной машины, скользнувшей по темному серпантину дороги, раздался легкий звон бутылок.