Зависимый

...you've drunk it down and now you've spat it out, nothing tastes like the things you had. so tear it off, why don't you let them go?... vancouver sleep clinic -  someone to stay

Ньют отлеплял футболку от мокрого тела, надеясь, что вместе с ней отойдет еще и слой кожи - от жары не получалось спрятаться, она сожрала с потрохами даже надежду на то, что к вечеру все станет получше, вернется прохладный ветер. Да, что-то там вернулось, песочно-пыльное и душное. Раздеваться парень не собирался, потому что все было лучше, чем сидеть, стараясь не прислоняться к кожаному сиденью сурка потной спиной. Духота мешалась с кисловатым запахом, застрявшим в машине, она въедалась в раскрытые по самое не могу в поры, оставалась в них безнадегой и легкой сонливостью, которую Ньют позволил себе после того, как Томас перестал выглядеть так, будто прямо сейчас шлепнется без сил лицом в руль. Только благодаря скорости, с которой летела субару по трассе, Ньют был все еще жив - опущенное стекло обеспечивало его потоком встречного воздуха прямо в лицо. Парень утер пот над верхней губой и поморщился. Пальцы его скользнули выше, обвели крылья носа, и на подушечках остался жирноватый блеск. Ньют тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что музыку включать сейчас было более чем бесполезно - ничего не вернуло бы ему тягу к жизни, кроме, разве что, ледяного ядреного пойла. Кроме этого Томас не выглядел так, будто он вытянет прослушивание аккордов любого характера - лоб его раскраснелся, выступили вены, Ньюту иногда казалось, что он слышит, как набатом бьет пульс в чужой башке. Сочувствия он не проявлял, потому что на это потребовалось бы слишком много терпения - все оно уходило на то, чтобы игнорировать солнечные лучи, прожигающие лицо. Он пытался заснуть, подчиняясь пленительной душащей силе жары Аризоны, но все, что вспыхивало мутными пятнами под веками, когда он пытался расслабится, это мысли, растекающиеся густыми картинками дремотных галлюцинаций, - Ньют тонул в их сладкой веренице, но каждый раз, когда из-под ног уходила почва и он куда-то проваливался, к горлу подступала тошнота. Он открывал глаза снова и снова. Потягивал противную воду из теплой бутылки. Скучающе сверлил взглядом пролетающие мимо пейзажи. И игнорировал Томаса, конечно. Начисто игнорировал, еще с самого утра, когда тот проснулся на водительском сиденье, будучи криво заваленным на него прошлой ночью, проснулся со стонами и хрипом в унисон воплям собственных конечностей - их свело так, что, наверное, до сих пор мышцы ныли. Ньют старался смотреть куда-то на линию горизонта и считать до десяти, пока Томас шатался около автомобиля, пытаясь удержаться на собственных ногах. Лицо у него было бледное-бледное, он все шарился по карманам, выворачивал наизнанку олимпийку, надевал ее и снова и снимал, надевал наизнанку, а потом забрасывал обратно в салон. Ньют не без удовольствия отметил красную отметину на чужом лбу. Томас заметил ее не сразу, в итоге добрался до аптечки, нажрался аспирина и принялся поливать рану перекисью. Он так судорожно вытирал с собственных брюк пыль, что это вызвало у Ньюта усмешку. Томас даже не посмотрел на него, продолжая расправляться с последствиями очередной дозы. Хоть какую-то вменяемость его лицу придал только небольшой душ, выполненный из подручных средств - он вылил на голову воду из бутылки, что забросил в багажник несколько дней назад. Ньют понятия не имел, куда конкретно ехал Томас. Карту он не использовал, а лезть в бардачок самому было более чем лень, - парень вообще не хотел подавать признаки жизни рядом с таким пустословом, как Томас. Он уже даже не знал, испытывал ли он отвращение. В какой-то степени в его сердце поселилось ощущение того, что он вообще в машине с незнакомцем. Это было похоже на крайне неловкое утро после ночи откровений. Не было так паршиво даже после того, как Томас жрал песок и плакал практически у него в ногах, там, на заезде бизонов. Хотя, может быть, концентрация мерзости между ними и не была такой, как тогда, Ньют уже и не помнил. Все его отношение к Томасу потеряло четкие границы, размазалось в бесформенную лепешку, - он не знал, что вытягивать из нее, каким макаром выходить теперь на разговор или хоть на какое-нибудь взаимодействие. Самой паршивой была, конечно, та громкость, с которой выла гордость Ньюта. Она как-то не могла вынести того факта, что человек, нагло выжравший столько нервов у парня, был ему сейчас крайне необходим. Хотя, это терпеть долго тоже не придется - на подкорках сознания уже активно начинал расти оптимизм, Ньют даже поверил в то, что у него хватит сил душевных, чтобы самостоятельно копаться в дерьме, что ему предстояло, учиться на собственных ошибках год за годом, чтобы достигнуть своей цели. Он понятия не имел, как работала эта система, хоть убейся - он мог понять, чем дрянная девчонка отличалась от пенсионера, но догнать можно было лишь благодаря опыту в кармане до того, какие заезды предпочтительны исключительно для забивания карманов, а на каких можно заработать себе стойкую репутацию. Ньюта в принципе сейчас не особо волновали денежные средства, он считал, что с высоким рейтингом это все приползет само собой. Но, вообще, пахать в такой сфере самостоятельно? Прорываться сквозь тернии? Ньют, господи ты боже мой, приперся сюда только потому что думал, что это все будет легче пареной репы. Стоило увидеть все хоть раз в живую, как он захотел себе по лбу надавать за то, что не слушал сестру. У нее, да, с ее-то талантом, манерами и коммуникативными навыками точно были все шансы, ей явно было проще. Хотя, даже он всего не знал, может, и ее на топ гонщиков одного сезона тоже кто-то вытащил. Ньют не отличался ленивостью, по крайней мере, он не был готов так называть собственное стремление искать легкие пути. Именно такое назначение он приписал сейчас и Томасу - легкий путь. И уйти от него было не так просто, как строить кислую мину двадцать четыре на семь. Он не давил теперь на принципиальную злость - дело делало безразличие. Ньют даже начинал видеть что-то судьбоносное в том, чтобы использовать человека, который покалечил его сестру. Ему находиться сейчас с Томасом в машине было абсолютно нормально. Ни он не избавлялся от Ньюта, ни Ньют от него. Все было в меру пофигистично-нейтрально. Разговоры все остались где-то там, даже духа их между ними не осталось. Не было их в салоне автомобиля, они не мельтешили в тех сантиметрах, которые разделяли локти парней, - за это Ньют уже даже не знал, кого благодарить. Томас, вероятно, вез его к какому-нибудь чертовому мотелю, чтобы, да, выбросить его из своей жизни. Ньют все пытался понять, как сам Томас относится к тому, что он - полное ничтожество. Как он с этим справляется. Судя по тому, как его колотит - его грызет совесть. Так что, да, черта с два он справляется с этим. И что бы там не долбило его морально изнутри - оно напрямую было связано с Ньютом, так что парень в момент стал вдруг живым воплощением всей мерзости Томаса, и его это настолько не волновало и даже радовало, что он готов был хоть вечность мельтешить перед ним, зная, что ничего, кроме рвотного позыва это не вызовет. Все будет - что пляска на костях. Каждое слово - под ребра, каждый его взгляд - между позвонков встанет гнилым камнем. Ньюту было нормально. Вот в том промежутке, что они просто ехали, ему было абсолютно нипочем. Он игрался с собственными мыслями, будто ребенок, он застрял в каком-то душераздирающем ощущении победы. Пока Томас не остановился. Ньют выпал из дремоты, поперхнувшись воздухом. Глаза его резко распахнулись. Он вздрогнул, выпрямляясь на сиденье, от того, как захлопнулась вдруг дверь субару. Водителя на месте уже не было, так что парень замотал головой, пытаясь разглядеть Томаса рядом с сурком, но у него ничего не вышло, пока тот вдруг не появился справа, пока его рука не скользнула рядом с окном. Дверца распахнулась рядом с Ньютом настолько шустро, что у того аж сердце от испуга защемило. Томас встал рядом, всем своим видом показывая, что он дожидался того момента, как пассажир удосужиться поднять свою задницу с сиденья. Ньют только выглянул из салона, бросая недоуменный взгляд не на Томаса, а куда-то на песчаную дорогу. И только когда он все же вышел из автомобиля, то вылупился на вытянутую фигуру очередного придорожного мотеля. Взгляд его тухло скользнул по редким горящим окошкам, цепляясь за каждый источник света. Ньют переступил с ноги на ногу. Да, Томас, судя по всему, собирался вышвырнуть его к чертовой матери. Парень прикусил губу, пытаясь уговорить себя, что все нормально. Что, да, он поднатужится и сделает все самостоятельно, порвет свою цель в щепки, поможет себе и сестре сам. Без всяких там. Ньют вздрогнул, когда липкая от пота ладонь Томаса легла на его собственную, он поднял испуганный взгляд на парня. Тот даже в глаза ему не посмотрел, когда сделал то, что сделал. Вложил в руки Ньюта ключи. Тот сжал кулак практически рефлекторно, наощупь чувствуя знакомые брелки. — Дом дяди на карте помечен карандашом. Ньют даже с места не двинулся, когда Томас убрал ладонь, вцепившись ею в лямку рюкзака, висящего у него на спине. Вторую сумку он держал в другой руке. Лампочка рядом с входом мотеля неприветливо моргнула за спиной парня, он растянулся в неискренней, корявой улыбке, которую правильно было бы стереть пощечиной, после чего развернулся и попер в сторону здания. Ньют беспомощно вылупился на его удаляющуюся фигуру, и в голову его ударило странное ощущение того, что сурок вырастает непосильной громадой за его собственными плечами. Парень проглотил тугой комок слюны, сжимая ключи так сильно, что края брелков больно впились в кожу. — Х-хорош дурить, — только и выпалил он в спину Томаса. Он в ту же секунду подумал, что это, очевидно, того не остановит, но нет, парень замер, после чего развернулся. Ньют ожидал, что тот скажет «что, прости?» или к черту его пошлет, но то, с какой скоростью он терял свою сноровку в том, чтобы предсказывать действия и слова Томаса, пугало его. Тот вылупился на него устало-выжидающе. Ньют готов был на самого себя вылупиться точно так же, потому что в голове у него тоже настырно било одно громкое «ну и что ты хотел этим сказать и что ты скажешь дальше?». Язык не слушался, едва шевелился, и Ньюта это бесило. Он был более чем уверен, что Томас блефует. Очередной его детский каприз поперек стабильности всего дня, очередная провокация и отчаянная попытка привлечь к себе внимание. Ньют собрался с мыслями и вдруг вскинул руки. — Ты слышал, нет? Тащи свою задницу назад. Это не смешно. — Ньют. — Иди сюда. — Ньют, хватит. — Пожалуйста, иди сюда. Это не смешно настолько же, насколько тупо, ясно? Забирай ключи, садись за руль и поехали дальше. — Ты с картой сам не разберешься? — Что? — Ньют воздухом чуть не подавился. — Я сказал… — Я слышал. — Так долго мне еще ждать? Томас только моргнул. Он смотрел на Ньюта неприлично долго, после чего устало вздохнул и развернулся обратно к мотелю. Только вот не успел он и метра пройти, как вдруг услышал шорох чужих шагов за спиной. Он развернулся достаточно резко, чтобы успеть как следует разглядеть ошарашенное лицо Ньюта, когда тот замер, прямиком за секунду до того, как брови парня опустились и он налепил на себя маску безразличия. — Все кончено, Ньют. Ты это понимаешь? — Мы еще ничего не начали, чтобы ты что-то заканчивал, — вдруг буркнул парень. — Кто тебе дал право так поступать со мной? Кто тебе дал право взваливать это на меня? Он поднял забренчавшие ключи, демонстрируя их Томасу. Тот только обвел их холодным взглядом, после чего снова посмотрел на собеседника. — Ты не имеешь права уходить. — Я хоть на что-нибудь имею право в этой жизни, а? Думаю, сейчас мне решать, что… — Право не быть сукиным сыном, как тебе такое? Остальное приложиться, поверь мне, — буркнул Ньют, после чего открыл и закрыл рот, не говоря совсем ни слова, но все же решился в итоге ляпнуть то, что зрело на языке. — Я же ничего тебе не сказал. Абсолютно ни слова. — Тебе незачем было что-то говорить. По лицу все понятно. — Что тебе понятно, умник? Что тебе понятно? — Слушай, я не идиот. Я такой взгляд видел тысячи и тысячи раз. У Минхо, например, вошло в привычку мне его показывать каждый божий день. Я знаю, чем это кончится. — Мне плевать, — перебил его Ньют. — Плевать, что там твой Минхо. Я - не он. Ты совсем тупой или просто притворяешься? — Возьми долбанную плату за лечение твоей сестры и за ремонт тачки. Сурок покроет все - продай его, выиграй на нем заезд, мне без разницы. Просто возьми его и закрой свою пасть. Это не извинение, я не покрываю все деньгами, не избавляюсь от ответственности. Если тебе спать будет легче, воспринимай это как подарок. — Да засунь ты его себе его в зад, — Ньют подавил нервную усмешку. Парень напротив молчал, поджав губы. — Ты никуда не уйдешь, ты понял меня? — Назови хоть одну причину, почему мне стоит остаться, — Томас пожал плечами. — Да потому что остался я! — вдруг вскрикнул парень. — Утер тебя от соплей и затолкал в тачку, когда мог спереть твои ключи и укатить за горизонт, попутно переехав тебя пару десяток раз. Потому что так люди поступают, понимаешь? Так они поступают с теми, кто закапывает их в дерьмо. С теми, кто пытается их придушить! — А ты у нас что, особенный? — Особенный, да, — проворковал Ньют, театрально размахивая руками. — Хватит пороть чушь, я еще раз повторяю. Кончай драматизировать и сядь в машину. — Я ведь пообещал, помнишь? — скривился Томас. — И облажался, да. — У меня были причины. — Нет достойных причин, чтобы быть мразотой. — Тогда какие у тебя причины, чтобы терпеть меня? Оно тебе надо? — Надо. Томас вскинул брови. Он покачал головой, неловко переступая с ноги на ногу. Ньют остался стоять на месте, не двигаясь ни на шаг. В руках он все еще сжимал ключи от сурка, хотя даже он сам не знал, скольких сил ему стоило не швырнуть их прямо в лицо собеседника.  — Хватит унижаться. Мы оба знаем, чем это все закончится. — Я не знаю. — Сядь в машину и катись на все четыре стороны, Ньют, бога ради. Убирайся. — Ты уходишь или меня прогоняешь? — Заканчиваю дела? Как тебе такое? Томас пожал плечами, скорчив при этом донельзя умную рожу, неловко махнул рукой и снова развернулся. Ньют за его спиной дернулся, но не сдвинулся с места. И Томас пошел к мотелю под чужим ошарашенным взглядом. Когда он добрался до двери здания, за его спиной раздался рев сурка. Жалкий, эхом отбивающий что-то вроде прощального воя, пускай и весьма агрессивного. В одном из окон зажегся свет. Томас вылупился на неоновую вывеску с названием мотеля. Впихнул свой взгляд куда-то промеж кислотных букв, чтобы ни за что не обернуться. Автомобиль, подняв облако пыли, дернулся вперед, и его отдаляющееся рычание отозвалось болезненной судорогой мышц под ребрами. Томас скривил лицо и вперился лбом во входную дверь, тяжело дыша. Сурок укатывал прочь. Ньют на всех парах рвался за горизонт.

***

Пальцы соскальзывали с кожаной обивки руля, они противно прилипали друг к другу, и парень, поджав губы, состроил на лице крайне недовольную гримасу, у него уже лоб над бровями свело, настолько мышцы протестовали постоянному напряжению, но перестать хмурится Ньют просто физически не мог - ему нужно было куда-то девать закипающую злость, чтобы не пустить ее по нервным окончаниям, не позволить снова вырваться наружу привычке постоянно трясти ногой. Под кроссовками приглашающе торчали педали, так и призывая расслабить тиски самоконтроля и действительно пуститься во все тяжкие. К сожалению или, может быть, к счастью, у Ньюта все еще что-то противное начинало вопить и кусаться под самым сердцем, когда он набирал скорость за гранью вменяемого, и неважно, сколько там высветилось на спидометре в первые секунды после того, как он повиновался пустоте в собственной башке и шагнул в сурок, чтобы беспрепятственно укатить и стать лишь очередным бесячим разворотом в чужой жизнью, не более, чем кучей картинок в чужих воспоминаниях. Неважно, потому что паника ударила в него раньше, чем он еще чем-нибудь успел перебить одно большое чертово недоумение, рассевшееся в его башке огромным вопросительным знаком. Адреналин вписался там хорошо - кисловатый, ложащийся прямо на язык сухой коркой, комками застывающий в горле. Ньют сбавил скорость как только перестал в боковом зеркале отчетливо видеть мотель во всем его молчаливом и одиноком величии поперек пустынной трассы. И за собой парень утащил тягучее полотно тишины, в котором поперечными балками стояло все это его тяжелое дыхание, напоминающее больше, конечно, хрипение какого-то совсем уж конченого астматика. Он не знал, насколько хватит его или бензина, но что-то ему подсказывало, что в один заход весь запал из себя выжать не получится. Организм до непривычки резко сдавал, будто бы забыл всю ту смелость и жесткость, с которой Ньют пытался противостоять Томасу несколько часов назад. Одна луна, что видела все от начала до конца знала, насколько он успел укатить от мотеля за все то время, что выжимал из двигателя максимум, как далеко он уехал за все то время, что пребывал в острой пустоте собственных мыслей. Не было там ничего, кроме голоса Томаса, эхом скакавшего от одного края черепушки к другому, - ни одного внятного слова, один лишь тембр и тон, и все - вибрациями под самый позвоночник, рябью по каждой костяшке. Не было ничего, кроме слова за словом одного такого вот Томаса, застрявшего дрожью под ребрами, ничего, кроме его правды. Кроме того факта, что он по всем пунктам с плеча рубит так, как надо, так, как есть, и Ньют, он самый, что прямолинейность себе может хоть татуировкой на лбу выбить, - остается ни с чем. Он остается с этим его лживым «не знаю» на губах. Какая-то часть Ньюта велит ему как следует вдарить по педали газа и высунуть средний палец на прощание ублюдку, потому что так было бы правильно. Так было бы справедливо, это была бы большая расправа, чем добровольного выдача целого сурка - массивного и тяжелого нечто, вдруг такого непослушного в руках Ньюта. Он едва ли мог поворачивать руль, потому что в каждом изгибе здесь он видел Томаса. Другая его ветровка, которую он оставил на задней спинке сиденья пару дней назад, чтобы набросить вечерком что-нибудь полегче - она пахла его потом вперемешку с одеколоном. Здесь все пахло Томасом. Ньют в жизни бы не почувствовал этого, но теперь все здесь осело тяжестью на его плечи. Жуткой, мраморной тяжестью. Ньют утер пот со лба и тяжело выдохнул. Сквозняк, который он запустил в салон, не делал лучше. Ему становилось только хуже. Да вся жизнь вдруг сузилась до последних недель. Вся, махом потеряла вдруг не то, что свое значение, но какую-то притягательную силу, пропала дикость во всех проблемах, из-за которых Ньют мог не спать ночами, - он буквально не знал, за что уцепиться в памяти, чтобы не возвращаться раз за разом к осознанию того, что он ведет тачку, которая ему не принадлежала. Не было такого ощущения никогда. Ни разу этого вопля совести не было слышно, даже когда Ньют самым наглым образом украл ключи. Либо вера в собственную праведность у него была сильнее, либо дело было в этом «обещаю», которое поперек всего было, которое Томас мог разрушить по всем фактам, когда до мутной тени горькости собственного голоса под чужим сердцем добраться со своим разрушительным влиянием у него так и не получилось. Стремление давать себе второй шанс было чрезвычайно заразным, но Ньюта это едва ли волновало - он был крайне не в курсе, за чем конкретно его тянуло вернуться. Не за Томасом. Нужно было вернуть сурка. Вернуть или сдохнуть на нем, потому что совесть убьет его, пока он будет спать. Она найдет способ открутить ему башку так же, как она не давала ему все эти годы валяться без дела, так же, как она заставляла рвать в сплошную макулатуру дорогостоящие контракты, просто потому что они на какую-то долю казались бесперспективными, малость не такими реальными, как раздолбанные кости сестры в другом штате. Ньют себя знал. Даже если он понятия не имел, что с ним происходит, ему удавалось держать все под контролем и убеждать себя, что все нормально и он абсолютно, на все сто процентов держит себя в руках. На самом деле сидеть на месте ровно ему позволяло одно единственное определенное ощущение поперек мешанины мусора в его башке, - он хотел курить. Убиться можно, как он хотел курить. Томас дал ему сурка. Томас дал ему все. И все забрал, развернувшись и ушлепав в этот раздолбанный мотель. Это все равно, что вручить шкатулку с драгоценностями человеку и сожрать от нее ключ. Первое, что приходит в голову - разнести, разбить, сломать. В порошок перемолоть легендарную ночную странницу, любимицу публики - субару, крайне послушную сучку в руках только своего дорогого папашки. Потому что, Томас, нельзя быть дружелюбным, а потом снимать маски. Лучше бы он врал двадцать четыре на семь. У Ньюта руки чесались прилепить ложь на чужую рожу на суперклей, чтобы ни в жизнь и ни за что не подумать вдруг, что тот же человек, который сказал ему «обещаю» был той же мразью, что посмела ляпнуть ему «убирайся». Томас забывает спросить мнение людей, которым кучи из дерьма любовно накладывает в душу, какого они мнения о происходящем. Может, травма у него какая душевная, Минхо, например, у него за такие вот дела уже давно всю душу до потрохов истряс, да кто знает, но Ньют поймет. Он все поймет, у него свое дело. Он все поймет. Я бы не знал, как на самом деле все плохо. Мне было бы плевать. Ни черта больше в этой жизни, если быть совсем уж честным, не понимая, Ньют съехал на обочину, судорожно давя по тормозам. Он выскочил из машины, тяжело дыша, потому что не было у него никаких сигарет. Не было. Он последнюю купленную закинул в рюкзак Томасу, а недокуренную тот уже успел забрать и выбросить в пасть пустыни. Парень принялся круги наворачивать под бледнеющей луной, думая, какого такого черта у него не хватило сил, чтобы врезать Томасу. Даже не сил. Мозгов, чтобы подумать о том, чтобы попробовать выкинуть нечто подобное, - зато вот серого вещества было вполне достаточно по уголкам куда-то там в жалкие кучки напихано, чтобы умудриться взять с человека обещание, которое тот не мог выполнить. Это же надо, такая каша в башке, он не может ни метра больше проехать, ни грамм полной грудью воздуха втянуть, не потому что кто-то там сказал «обещаю», а потому что у него язык повернулся спровоцировать такую откровенную ложь. Ньют, описывая третий круг вокруг сурка, подумал вдруг о том, что они, быть может, оба полные идиоты. Врать друг другу в лицо и улыбаться. Знать, что лгут друг другу, улыбаться, попивать лимонад и глотать паленый зефир. Тронутые на голову ублюдки. Ньют не мог оставить Томаса позади, потому что чуял, что что-то не так. Хотя чуйке его можно было не доверять - она не вопила как резаная сука, чтобы он молча впечатал кулак промеж глаз Томасу, а не продолжал бессмысленные разговоры, швыряя слово за словом в чужую спину. Судьба молчала - его ничего не останавливало на пути в долгую и счастливую жизнь. Слал он к черту ее, впрочем, потому что она молчала в тряпку, когда сердце у него выло о том, как все не так. Ньют махал руками перед лицом, пытаясь то ли проветрить себя, то ли согнать пелену помутнения перед глазами. «Дела заканчиваю?» Пошел ты, Томас. Вон пошел из головы. Прочь. Катись. «Убирайся». Да что не так с этим его чертовым «убирайся?». У Ньюта вспышками, вспышками все жахало перед глазами, он с каким-то даже комичным лицом хватался за все подряд, даже не подозревая, что именно это сейчас - его спокойствие, мантра, которую он может затолкать между нервами, чтобы они не искрились, - в этом его хождении кругами. Было бы замечательно, если бы кроме груза на душу в виде сурка и скольки-то там килограммового Томаса в куче миль отсюда у него был бы телефон, чтобы позвонить сестре и спросить дельного совета, который, даже если бы она ему дала, он бы проигнорировал. Он бы самому себе позвонил, в ту реальность или время, когда все в башке штабелями ровно лежало, а не мчалось каруселью. Он не знал, что делать. Но знал, что что-то делать надо. Не потому что Томас устроил вдруг весьма беспощадный самосуд и просто избавился от Ньюта, быть может, устав от постоянного контроля со стороны всех этих комичных, почти детских клятв, выпаленных в звездочки под шипящий на языке лимонад. Среди кучи картинок и слов, что он не мог вспомнить досконально, он вдруг ухватился за собственное «все нормально?». Вгрызся мертвой хваткой и рванул в сторону, поднимая пыль с земли. Он резко распахнул дверцу автомобиля и нырнул в салон, открывая бардачок. Пальцы его рылись между старыми жирными пакетиками от бутербродов, он вроде как коснулся чего-то холодного, металлического и ребристого - пощупав это нечто пальцами, Ньют выудил часы, но на них даже не взглянул, забросил обратно. Сигарета, что он в тот день, когда они только встретились с Томасом, предложил ему перед гонкой. Ньют готов был себе глаза выдрать за ненадобностью, если эта четкая картинка, осевшая в памяти, на которой тот забрасывает ее куда-то там в мусор в бардачке - не больше, чем самоубеждение, притянутое за уши стремлением хоть где-нибудь нарыть горсть надежды, чтобы заткнуть ощущение уходящего в никуда времени. Чрезвычайно важного прямо сейчас. Ньют не так уж и скоро нарыл эту чертову сигарету. Там же где-то валялась старая зажигалка, которую парень еще ни разу не видел в машине у Томаса. Распахнув дверцу, Ньют развалился на сиденье, зажав губами спасительную бумажную трубку, напичканную ядами на любой вкус и цвет. Он вылупился в уходящий за горизонт серпантин дороги, заманчиво петлявший между кактусов и холмиков. Ньют почесал носком одной ноги щиколотку другой и, щелкнув пару раз зажигалкой, выпустил дымное облако себе прямо под нос. Затянулся он крепко и уверенно, поправляя свободной рукой взмокшую светлую челку. Немного развернув корпус, он забросил зажигалку обратно в бардачок. Врезалась она в копну бумажек. Те послушно вывалились на крышку бардачка и замерли там заманчивой россыпью цветных клякс вперемешку с пластами косого почерка. Ньют пялился на корявые буковки несколько секунд в каком-то молчаливом ступоре, пуская ровную струйку дыма. Одним резким выдохом ее сшибло куда-то в сторону, Ньют снова зажал сигарету губами. Он даже не смотрел, что конкретно пытался взять, когда бездумно ворошил бумажки рукой. Вытянув наугад некоторые из них, он слабо кашлянул. Пальцы его машинально выровняли плотные карточки в ровную стопочку и он вылупился на то, что было спрятано в глубинах бардачка все это время. Фотографии вперемешку с мятыми исписанными бумажками. Ньют, практически не моргая и не находя сил никаких, чтобы выразить хоть одну эмоцию, внимательно изучал то, что лежало на самом верху стопочки. Он подвинул палец в сторону и прищурился. Пришлось залезть в салон полностью, чтобы включить в нем свет и разглядеть лица на фотографии. Как только в сурке загорелся довольно неприятный свет, Ньют замер. Он уставился на фотографию, зажав между пальцами сигарету с дымящимся кончиком. На него в ответ крайне жизнерадостно, сверкая широчайшими улыбками, смотрели Томас и Минхо. Это фотография явно была сделана давно. Если Минхо практически не изменился, разве что такой искренней улыбки Ньют на его лице ни разу не видел, то по Томасу можно было с легкостью определить, что перед ним - фото не первой свежести. Парень был не таким массивным, что ли, как сейчас. Не выделялся четкий рельеф аккуратных мышц на напряженных руках. Лицо не отличалось острыми линиями. Самое главное, конечно, прическа - ни следа волнистых, густых волос. Все стояло торчком. Ньют смотрел несколько секунд на все это счастливое безобразие - Томаса, который запрыгнул на Минхо сзади, обхватив его шею руками, как чертов ребенок, - тот поддерживал его ноги, чтобы парень не свалился. Ньют смотрел на это все и не верил, что мышцы лица Томаса вообще способны растягивать его губы в такой широченной улыбке во все тридцать два. Убейся, если станешь таким, как он. На заднем фоне можно было разглядеть нос субару. Ньют смотрел на машину несколько секунд, прежде чем заметил выделяющийся рельеф букв прямо поперек фотографии. Парень перевернул ее, стряхивая пепел, упавший с сигареты на брюки.

ВИННИ — БАЛУ — сертификат — водительская команда гонок расширенного формата — «среднекалиберка» броненосцев — победа открытого чемпионата весеннего сезона; дополнительное завоевание приза зрительских симпатий в номинации «восходящая звезда поколения»; подтверждение официальной выдачи привилегированного места на закрытые гонки Опунции осеннего сезона. 2013 г.

Все это торжественное объявление, выполненное на обратной стороне довольно крупной фотокарточки было завершено вереницей размашистых подписей. Плюс в нижнем углу было нашкрябано каким-то другим почерком «с вступлением в лигу, молокососы». Ньют бросил короткий взгляд на дату, прежде чем перевернуть фото обратно. Пять лет назад. Это было пять лет назад. Он, конечно, не интересовался, сколько там вообще лет Томасу, но если предположить, что столько же, сколько и ему, то на свое совершеннолетие парень чисто гипотетически мог выиграть чертов чемпионат штата. Ну, так, навскидку. Ньют судорожно пытался вспомнить собственное совершеннолетие, но в отголосках памяти что-то там отзывалось только вечером, проведенным в одиночестве, когда он с упорством заталкивал свечки в торт, - первый и последний торт в его жизни. Вообще, он смутно понял, чем там вообще сам занимался до лет двадцати с лишним - как только его начали брать на подработку, вся его жизнь стала банальным выживанием от выходного до выходного. Ньют, еще раз внимательно оглядев Томаса на фотографии и осознавая неизбежное откладывание такого его образа в голове, поджал губы, смотря на следующую карточку. Он вспомнил о сигарете, поэтому снова к ней присосался, прежде чем вылупиться на лицо Томаса, на этот уже более угловатое и похожее на сегодняшнее. Только вот оно было даже чем-то хуже, чем-то, что видел Ньют последние недели рядом с собой. Напрягла излишняя впалость щек и синяки под глазами насыщенного фиолетового цвета. Темные волосы уже отросли, перестали стоять торчком. Ньют глянул на девушку, обнимавшую Томаса. На самом деле он понятия не имел, как ее зовут, даже если Томас рассказывал - он едва ли помнил. Но точно видел ее в тот вечер, когда произошел весьма и весьма неприятный разговор с Минхо. Мы оба знаем, чем это все закончится. Он перевернул фотографию.

ЭФ — ВИННИ водительская команда гонок узкого формата — «малокалиберка» гризли — победа праздничного фестивального заезда; дополнительное завоевание приза зрительских симпатий «прорыв месяца»; Марсова пустошь январь, 2017 г.

Грубо говоря, около года назад. Ньют еще на несколько секунд задержал свой взгляд на Томасе, прежде чем глянуть на фон. Судя по всему, Марсовой пустошью называлась Долина смерти в Калифорнии. Ньют чуть не обжегся сигаретой, когда пролистал небольшую стопочку до самого конца, - он и забыл вообще, что курил. Вперемешку была накидана куча фотографий с Минхо и Терезой с различных мелких и средних заездов. Он готов был поспорить, что эта скудная коллекция - далеко не все, и не после всех гонок Томас оставил себе теплые напоминания в виде фотографий, которые подписывали организаторы. Он все листал и листал, пока его взгляд не зацепился за обычную карточку, никакую не фотографию. Одну из кучи, кстати говоря, небольших записок, оставленных Томасом самому себе. Он иногда, да, ковырялся в бардачке на некоторых остановках, перебирал барахло, оставлял какие-то пометки в блокнотах. Ньют вылупился на скудную почеркушку.

«малокалиберка» — Опунция Рекс

Он уставился на собственную кличку. Рассматривать в этот раз было нечего, разве что чужие кривые буквы, но он долго не мог отодрать взгляд от этой надписи. Он видел продавленный рельеф букв и не мог заставить себя перевернуть карточку. Отбросив окурок в сторону, Ньют закрыл глаза, поплавал немного в темноте под веками, после чего распахнул их и глянул, что там было на обороте.

«незаконченное дело?»

Ньют, тяжело дыша, закинул голову назад, растекаясь на сиденье. Он не стал досматривать оставшиеся пару фотографий, забросил всю стопку обратно в бардачок и вылупился на дорогу. Сердце у него колотилось, как бешеное. Он был, пускай и таким легким, ничего не значащим упоминанием, но где-то там, в чужой жизни. Как раз в эту секунду, если бы ощущение стыда повысилось еще хоть на градус, то у него бы лопнуло сердце. Но этого не происходило. Пришла пустота. Он впился в нее с жадностью, давясь тишиной. Прошло несколько минут, прежде чем у него в голове начала активно разворачиваться эта фраза, на скорую руку начертанная на обороте карточки. Заканчиваю дела? Как тебе такое? Да замечательно, Томас. Лучше всех. Ньют вспомнил его, валяющегося в пыли и глотающего дорожную пыль, он видел пропасть между ними, заполненную одним лишь отвращением, так любовно взращенным в его собственном сердце. Он видел пропасть из невысказанных слов, из историй, которых ему не дано было услышать. Эта дыра, огромная черная дыра сверкала отражением и в глазах Минхо. Целая пустошь из вытрясенных нервов и разочарований. Гладь боли. Равнина чего-то, что встало поперек глотки теперь и Ньюту. Он закрыл глаза ладонью, все еще чувствуя чужие пальцы на собственной шее. Он проверял с утра - остались здоровенные малиновые синяки. Ньют потер переносицу, шумно выдыхая. Он никогда не делал свою сестру сильной. Она сама сделала свой выбор, когда простила Томаса. Ньют был слабаком из разряда тех, которых презирал, потому что у него едва ли были силы, чтобы не свалить ответственность на других. Он мог прикрываться часами работы, он мог калечить себя ею, но все в итоге выплывало не в том, насколько точно по времени он приходил, не в степени блеска, до которой он натирал столики в вонючих кафешках или бамперы чужих автомобилей. Ньют осознавал себя, целиком и полностью, стоящим на тонком лезвии между тем, что «прощание и сопереживание - основа человечности» и «еще один шанс - еще одна пуля в магазин пистолета, дулом смотрящего тебе в сердце». В этот раз не он делал за себя выбор. Может быть, это был страх. За самого себя. За Томаса. Он пересел на водительское сиденье, даже не трудясь над тем, чтобы подбирать где-то на дне сознания остатки собственной вменяемости. Руки его вцепились в ключи с бешеной силой, брелки больно впились в ладони. Он завел сурка, смотря на дорогу, смотря на ее убегающую за горизонт линию. Смотря на края новой жизни, которая ждала его, приветливо распахнув руки. Автомобиль, громко рыча, помчался прочь, обратно к дорожному мотелю. Ньют молился кому только мог, чтобы у него от такой скорости не отказало сердце.