Зависимый

...i can taste it, my heart's breakin', please don't say that you know... the neighbourhood - cry baby

В итоге Ньют так и не понял, насколько квалифицированным специалистом в области медицины являлся Хорхе, - он вроде как сумел откачать Томаса, но при этом не ясно было, насколько запущенный случай ему пришлось записать в список пройденных практик. Судя по тому, какое лечение он назначил после того, как получил плевок в собственную душу прямо на ужине, справляться с крайне отвратным поведением Томаса он решил откровенно дедовскими способами, - Хорхе даже не скрывал, что это оздоровительное мероприятие было организовано специально для Томаса от одной только жирной крысы-обиды на сердце и желания отомстить. Так, по-родному, чтобы на пользу мучения парня пошли всем и сразу, по большей части, дому, который за год, проведенный наедине с крайне ленивым по части чистоплотности Хорхе, уже соскучился по рукам неожиданно хозяйственного Томаса. То, с каким безразличием он отнесся к приказу вылизать весь дом до каждого уголочка между плинтусами, Ньюта, если быть совсем честным, не поразило. Насколько он успел познакомиться с характером Томаса - тот мог сколько угодно притворяться хладнокровной сволочью, которая на расплюнуть может подтереть задницу чужим мнением - гордость он свою оберегал, совесть иногда слушал, да и, о господи ты боже мой, какая радость, даже руководствовался какими-то там моральными принципами. Но у Ньюта тоже были свои порядки, свои дела, которыми его щедро завалил Хорхе, - стоило ему только найти новый объект для внимания, как он вгрызся в него зубами, лишь бы не позволять себе излишне нежничать с Томасом, помогать ему с уборкой или вообще обеспечивать его постоянной порцией внимательных взглядов, брошенных украдкой. Он снизил контакт с парнем на минимум, большую часть времени проводя на диване у телевизора, если Томас возился на участке, или же на лежаке рядом со входом, если племянничек принимался кружить по дому, размахивая метлой. Ньют все наворачивал круги по двору то по крайне узкой и неудобной дорожке у самого забора, то вокруг шин, нещадно пытаясь вписаться в дрифт, для которого ему то места не доставало, то умения, то банальной чуйки к таймингу. По большей части он страдал тем, что, пытаясь удариться в анализ собственных ошибок, попросту переходил в итоге к самобичеванию или обвинению всех и вся в собственных провалах. Обращался он к такому не слишком часто, по большей части во всех вещах, что касались его бесталанных попыток добиться чего бы то ни было, ишача на максималках, а не расслабляясь и делая свою работу «в потоке», где его бы не волновал каждый просчет и падение. Его на удивление мало бесило то остервенение, с которым в него вцепился Хорхе - давление вполне соответствовало запросам. Ньют валялся и отдыхал любую свободную минуту, которая ему предоставлялась, - у него было слишком мало времени и сил, чтобы тратить их на Томаса или вообще на что угодно, кроме отсиживания задницы в кресле или гамаке, - последние крупицы его вменяемости уходили на то, чтобы перебросить себя в одну из этих точек. Во время таких вот перемещений он нещадно притаскивал со двора песок и пыль, проходя в грязных кроссовках прямо перед носом Томаса. Золушка из того выходила крайне агрессивная. Ему стоило поработать над галерей выражений собственного лица, потому что большую часть времени с него не сходила моська «я убил всю твою семью». «Дважды». Ньют получал подобный взгляд в спину, - по ощущениям походило на удар битой промеж лопаток, - каждый раз, когда заваливался в дом, встряхивая майку или брюки прямо у порога, по собственной тупости да и, что уж там, из-за банального безразличия, забывая сделать это где-то на крыльце. Но взгляд этот был до жалкого немощен - Томасу совесть не позволяла пихнуть в него что-то кроме обиды за только что подметенный пол. Хорхе вообще, кстати говоря, дважды суть наказания повторять не пришлось. И после первого раза чулан был перевернут вверх тормашками - тряпки для мытья полов завалялись в куче барахла, как, собственно, и растворитель с белизной, да средства для мытья полов, плиток и окон, резиновые перчатки. Ньют, развалившись на кресле у дивана, еле дыша после очередной тренировки, с недоумением наблюдал за тем, как Томас носился туда-сюда по дому с ведрами и чистящими средствами. Что было примечательнее всего и на что Ньют не раз обращал внимание, заходя в дом - это обеденный стол. Вылизанный до блеска, чуть ли не сверкающий отражением его рожи, скривленной недоумением, он был украшен одиноким горшком с уже несколько месяцев как помершим кактусом, корзинкой с фруктами, свежий пакет которых Томас вытянул из холодильника, и, да. Наркотиками. Пачки с порошком и таблетками, даже шприц со жгутом - все валялось нетронутым на том же месте, куда Ньют швырнул это прошлым вечером. Причем, парню уже начало казаться, что он один это видит - этакие призраки его собственной бестактности и отчаяния. По большей части ни Хорхе, ни сам Томас никак на разваленное на столе смертоносное барахло не реагировали, они его в упор не замечали. Томас, например, часто останавливался около стола, стягивал бандану со лба и полоскал голову в потоке воды из-под крана. Ньют смотрел на него пристально и холодно, тот отвечал более отвлеченным взглядом и продолжал убираться дальше, все размахивая мокрой от пота тряпкой и вставая своим раскрасневшимся от жары телом поближе к вентилятору, будто разбушевавшееся нынче солнце - его основная на данный момент проблема. Пускай, да, температура наглела до невозможности, - в какой-то момент Ньют начал думать о том, что чисто гипотетически он мог уже забыть к чертям собачьим про плиту и готовить все на песке. Эта жара в принципе стала символичной темой, к которой все обращались, чтобы избежать душераздирающих и лишних разговоров - о ней гундел даже Хорхе, стоило попытаться заговорить с ним о чем-нибудь помимо вождения автомобиля. В конце концов Ньют осознал и принял тот факт, что за то, чтобы научиться хоть чему-то ему приходилось платить не физической своей энергией, а чисто психологической - чересчур много душевных сил уходило на то, чтобы целенаправленно налегать на деятельность, к которой не было заметного таланта, которой никто никогда толком не учил, где интуиция подводила нещадно, а успехи выползали на свет с мучением и истериками. Хорхе не был плохим учителем. Он вообще был никаким, и, может, дело было в том, что у него крайне своеобразные методы, рассчитанные исключительно на Да Винчи и Эдисонов в гоночной среде, точнее, на Томаса, выползшего незнамо откуда со своими блядско шустрыми руками и удивительной способностью ощущать и контролировать автомобиль до последнего винтика. Хотя, проблема могла заключаться и в том, что не о Ньюте у него сейчас голова болела, - было понятно хотя бы потому, что не делая практически ничего, кроме выдавания рандомных рявков, криков и замечаний, он быстро выдыхался и делал перерывы, потягивая толстые вонючие сигары. Чем меньше его заботил Ньют, тем больше тот сам мог отдохнуть. После дня с половиной интенсивной работы он начал откровенно разваливаться в гамаке, пожевывая зубочистку. Томас перестал шнырять по дому некоторое время, как позже выяснил Ньют, - пока все дремали, парень потравил тараканов в чердаке, чуть не надышался дихлофоса, а потом блевал от жары и отравы. Взяв себя в руки, он на время перебрался во двор, не забыв распахнуть каждое окно в доме на максимум и включив каждый найденный вентилятор - их, как оказалось, в домике в какой-то долбанной почти пустыне, было несколько штук. Хорхе храпел, подчинившись усыпляющей силе жары, где-то на крыльце. Ньют старался особо не шевелиться в гамаке, потому что от каждого лишнего движения тот начинал ходить ходуном, а это - последняя вещь, которой желала гудящая башка парня. А она вопить готова была уже от всего, по большей части от размышлений, что Ньют на нее хладнокровно наваливал пачками, причем, вразнобой обо всем и сразу. Например, о недавнем телефонном разговоре с сестрой, который на удивление прошел удачно и коснулся практически всего, чего должен был коснуться, не считая основного - идиотизма, что забрался в Ньюта несколько месяцев назад, когда он вдруг на всех парах рванул в гоночную среду, оставив сестру жить в неведении о том, что на душе у ее единственного родственника. Соня отвечала брату с благодарностью, сквозившей в голосе, благодарностью за то, что тот наконец приструнил собственную трусость и позвонил сестре. Кроме этого он, да, не мог не тратить время на размышления о «Дымных колесах». Все сложилось в наимерзотнейший пазл, в который красиво и точно вписались все эти звонки Минхо и ложь Томаса, его хаотичное движение по стране и постоянное беспокойство в людных местах. Ньют пока еще не придумал, что думать по этому поводу. Ему не было все равно, но четкой позиции он тоже не нашел. Ничего не нашел, кроме усталости и отсутствия желания как-то реагировать на все то, что устроил Томас. Он не мог обратиться к спокойствию и безразличию на все сто процентов, но что-то вроде душевного спокойствия Ньют все же ощущал, когда дышал максимально глубоко и ровно и пялился в небо из своего уголочка в тени. Небольшая деревянная крыша над гамаком была отличной идеей, пускай и не так сильно продуманной - солнце постепенно вываливалось из точки зенита и катилось в сторону, так что недалек был тот час, когда оно рисковало начать выжигать Ньюту глаза даже сквозь веки. Когда он продрался сквозь собственную усталость и повернул голову в сторону, закинув за нее руки, он заметил Томаса. Тот шустро поскакал выполнять очередное дополнительное поручение Хорхе, притащив несколько ведер воды к старенькому пикапу у забора. Ньют сладко зевнул, понимая, что есть доля правды в словах о том, на какие там три вещи можно бесконечно смотреть. Томас, да, пахал, не жалея сил. Непонятно только было, честно отрабатывая наказание или же просто назло. Как только жара по градусам перевалила за вменяемый порог, в их местность нежданно-негаданно приперся прохладный ветерок. Ньют довольно прикрыл глаза, наслаждаясь хоть какой-то весточкой с рая в этом паленом аду, а когда открыл их, Томас уже возился со шлангом, пытаясь настроить нужный напор воды. Шланг этот вел куда-то в сарай, куда Ньют пока ни разу не заходил. Томас мыл пикап максимально тщательно даже при отсутствии необходимых на то средств вроде средства для очистки резины, для дисков, пластмассы, пластика, о которых Ньют помнил довольно хорошо, как человек, несколько месяцев проработавший в автомойке. Он со своего места в гамаке наблюдал за Томасом, щедро поливавшим кузов пикапа из шланга, сшибая с него слой песка и грязи. Сквозь мутную пелену совсем скоро начал пробиваться родной цвет автомобиля Хорхе - приятный, не режущий по глазам и уже довольно блеклый красный. Закончив с обливанием, Томас отложил в сторону шланг, уже изрядно вспотев. Он снова стянул со лба бандану и вытер ей лоб. Ньют жадно обвел взглядом блестящую на солнце, мокрую машину, невольно обращаясь ко времени, что он провел на подработке - парень вспомнил чувство профессионального удовлетворения, когда видел заметный прогресс в отдраивании автомобиля. Томас еще около минуты стоял, опираясь на капот, после чего плюнул куда-то в песок и натянул бандану обратно. Ньюта долбануло куда-то под самое сердце, когда парень оголил влажный от пота торс, стянув мокрую насквозь майку, - он забросил ее куда-то в салон пикапа, хлопнув его дверцей, после чего потянулся к ведру с водой и разведенным в ней средством. Набрав как можно больше пены на тряпку, он принялся намыливать капот авто. Гамак послушно качнулся под Ньютом, когда тот соскользнул с него и поперся в дом за сигаретами. Выкуривая очередную табачную бесфильтровую дрянь из личных запасов Хорхе, парень морщился от горькости ее вкуса и сладкого привкуса дихлофоса в воздухе. Он смотрел в окно, в сторону дороги, видневшейся через забор. Почесав переносицу, он стряхнул пепел в раковину и прокашлялся. Взгляд его скользил вдоль железной решетки, пока вдруг не ухватился за быстро двигающийся объект. Ньют, задумчиво нахмурившись, выдул облако дыма прямо в усатого таракана, ползущего по стене. Немного пронаблюдав за замершим насекомым, парень взял газету, лежавшую рядом с холодильником, из-за которого эта дрянь выползла, после чего шлепнул вредителя, оставив после него только мешанину из слизи, лапок и крылышек. Судя по всему, он был одним из тех, кто выполз из чулана, спасаясь от отравы. Ньют запихал бычок в пепельницу и заметил еще одну букашку, ползущую прямо по плите. Парень повернул вентиль и включил одну из конфорок, поджаривая таракана. Он повернулся к столу и подобрал пустую пачку из-под сигарет. Насколько бы Ньют на данный момент не хотел насолить Томасу, откровенно изгиляться он тут не собирался, так что послушно выбросил пустую упаковку в мусорку под раковиной, после чего вылупился на все то, что еще лежало рядом с корзинкой. Порошок рассыпался по углам, когда Ньют мял пакетик в руках. Немного подумав, он положил эту дрянь туда же, где она лежала, после чего вытер руки об себя и вышел из дома, намереваясь навернуть еще парочку кругов по двору. Томас никак не возражал, что прямо на его глазах кто-то там веселился на его дорогом сурке, позволяя себе в лишний раз хлопнуть дверцей авто или ударить ладонью по рулю. В очередной раз вовремя не вписавшись в поворот, Ньют притормозил, тяжело дыша. Он всеми фибрами души своей чувствовал, как закипал. Пальцы его прилипли к кожаной обивке руля, как и ляжки к сиденью, руки его совершенно не слушались, а внимание отказывалось работать как надо. Ему казалось, что некоторые вещи он и без умников знал, как правильно делать, но сам факт того, что многому приходилось учиться, и учиться заново, ломая представление о том, что и как должны делать его конечности, бесил до невозможности. Хорхе дал ему минимум теории, и это раздражало не меньше. Хотелось разбудить его и завалить кучей вопросов. Останавливало лишь понимание того, что на них прилетит минимум ответов и волна негатива. Ньюта оставили один на один с автомобилем, как однажды оставила сестра с гитарой после просьбы научить играть на инструменте. Он не понимал, как можно вообще подобному учиться интуитивно и сейчас тоже ляпал наобум. Больше всего злости вызывало чувство азарта. Не страх перед тем, сколько еще нужно пройти, чтобы быть там, где он хотел быть, а чертов азарт, который не позволял сдавать позиции, но при этом не говорил, в каком направлении двигаться, чтобы совершенствоваться. Ньют этого азарта не просил, этого жгучего интереса, этого зверского упорства, который не давал отцепить пальцы от руля. Когда парень поднял голову и вылупился вперед, то почти сразу заметил Томаса, который сделал очередной перерыв, закончив мыть пикап. Судя по всему, все это время он наблюдал за потугами Ньюта освоить базовые техники. Он смотрел на Томаса в ответ так, будто пытался выжечь на его лбу одну громкое и недовольное недоумение подобной игрой в гляделки. Смотрел ровно до тех пор, пока основной объект его раздражения последние несколько минут не отодрал задницу от красного капота и не попер в сарай, волоча за собой ведра. Когда Томас скрылся за тяжелыми, высокими дверьми, Ньют заметил, что и Хорхе пристально смотрел на субару. Он проснулся совсем недавно, и теперь, судя по всему, готов был провести еще не один бессмысленный инструктаж для своего нерадивого, как на голову свалившегося, ученика. Проведя около часа под палящим солнцем и мысленно извиняясь перед Томасом за то, что он потом и своими слезами залил весь салон, парень наконец отвязался от Хорхе, который пошел разбираться с пикапом, - его еще предстояло, судя по всему, завести, чего точно не смог бы сделать Томас, будь в автомобиле какая-то серьезная неполадка. Ньют мог помочь, но по виду мужчины он понял, что тому все еще требуется время, - за починкой пикапа он мог либо избавиться от всех мыслей, либо наоборот, утонув в монотонности работы, позволить себе поразмышлять о всяком. Ньют не стал отнимать у него эту возможность и молча навернул еще несколько кругов, что в принципе занятием было крайне бесполезным - водить он умел, а в кривые, неосторожные повороты вписываться, чтобы научиться контролировать транспорт, все равно не решался. Покончив с тем, что давало ему хоть какую-то отдушину, Ньют вернулся обратно в дом. Сказать, что стало в нем чище - ничего не сказать, Томас по-настоящему постарался. Ньют походил туда-сюда по комнатам, оценивая хорошо проделанную работу, на которую Ньюту в самом деле было плевать - чем бы дитя не тешилось, как говорится, - сам по себе он был не особо привередливым в плане чистоты обстановки. В конце концов он добрался до комнаты, в которой и сидел его горе-попутчик. Ньют понятия не имел, какого черта он делал, вот так вот откровенно показывая, что молчание ему надоело. Уход от разговора и прочее, вопрос, который кусает язык и все не может раздолбать тишину, застрявшую между ними. Между ним, Томасом и Хорхе. Начать он вроде как решил с чего, да вот только позабыл, когда приоткрыл скрипучую дверь и заглянул в комнату. Томас даже не поднял на него взгляд, сидя на краю кровати. Он уже напялил свежепостиранную одежду и теперь, игнорируя Филиппа, уткнувшегося носом в его бок, вертел что-то в руках. Ньют постоял на пороге несколько секунд, после чего упрямо проглотил собственные сомнения, позволяя сделать себе осторожный шаг вперед. Он прикрыл за собой дверь и уперся в нее лопатками, смотря на Томаса. Сейчас он мог разглядеть, что там тот так заинтересованно изучал. Небольшую игрушечную машинку. Не такую пластмассовую, которая была у самого Ньюта в детстве, а крайне детализированную и блестящую модель старинного, судя по виду, авто, - парень видел ее до этого на одной из полок. Томас выглядел крайне сосредоточенным, но при этом потерянным, когда крутил ее в руках. Ньют уже был в курсе, откуда у него эта фигурка, но еще лучше он знал, что уточнять это не стоило. Было погано, потому что лучше бы уж он знал, с чего начать разговор. С чего-нибудь отвлеченного, да, чтобы сразу не швыряться в лоб вопросами. — Ты не думай, что так все плохо, — вдруг пробурчал Томас. Ньют даже не сразу это расслышал - слишком напряженно придумывал собственную первую фразу, чтобы теперь воспринять то, что ему там и кто пытался сказать. — Что? — Ты знаешь, о чем я. Томас поднял взгляд на Ньюта, но тот только пожал плечами, недоуменно качнув при этом головой. У него противно скрутило живот от понимая того, насколько он лгал самому себе. Это было проще, проще в его воображении, не в реальности. Все его умение доходчиво и внятно складывать слова в предложении куда-то улетучилось в ту секунду, когда модель атлантика тысяча девятьсот тридцать шестого года замерла у Томаса в руках. — Если ты говоришь о том, о чем я думаю, то да, Томас, все плохо. Ты меня вроде как уверял, что никакого серьезного дерьма не было. — Никакого серьезного дерьма и не было. — Ого. Шприцы это несерьезно? А я думал, что когда перестаешь нюхать героин и вкачиваешь его в себя иначе, дороги назад уже нет, — Ньют пожал плечами, после чего скрестил руки на груди, так и не подойдя к кровати. — Ты мог бы мне сказать. — И что бы ты сделал? Если бы я реально кололся, что бы ты сделал? — Если бы? Хочешь сказать, что это у тебя просто для красоты в сумке лежало? Набор юного наркомана? В комплекте шло, по отдельности не заказывалось, вот и взял? Ты меня совсем за идиота принимаешь? Хочешь, чтобы я в рот тебе смотрел, как Хорхе прошлым вечером? При всем моем уважении к нему, надо быть последним придурком, чтобы поверить тебе. Томас смотрел на Ньюта несколько мучительных секунд, после чего опустил голову и снова принялся крутить в руках модель автомобиля. Парень смотрел на это действо достаточно, чтобы у него внутри закипела предательская баня из сплошных эмоций. Он смотрел на блики на корпусе миниатюрной тачки ровно до тех пор, пока не засвербило в зубах, пока цветные пятна плакатов на стенах не отозвались жжением на слизистой оболочке глаз. Твоя мать - шлюха, жаль, что ты не высох на ее блузке. Ньют дернулся вперед и выхватил модель из чужих рук, после чего поставил ее обратно на полку, едва справившись с желанием выбросить ее в открытое окно к чертовой матери. Филипп дернулся, когда парень приблизился к его хозяину. Томас поднял недоуменный взгляд на Ньюта, но тот только вскинул брови, этим жестом показывая, что прямо сейчас он здесь не просто так, вот он - знак свыше, пинок под зад, открой свой долбанный рот и говори. Говори все, что должен. Только вот Томас это не совсем понял, жалко скривил губы, поморщившись, после чего попытался отвернуться к окну. — Рассказывай, — потребовал Ньют, отвлекая Томаса от ныряния в пейзажные красоты. — Давай, рассказывай. Только давай без этих твоих идиотских «что?». Ты прекрасно знаешь, «что», так что давай побудем немного взрослыми мальчиками и побеседуем так, как полагается. — Я не хочу об этом говорить. — Ты думаешь, что вещи забываются? Ты не избавишься от дерьма в жизни, если не проанализируешь его и не сделаешь выводы, — буркнул Ньют, наклонившись поближе к Томасу и уперев руки в колени. — Ты думаешь я просто так сюда приперся? Просто так за тобой вернулся? Так, по приколу здесь остался, да? Томас устало вздохнул, стараясь не смотреть на лицо парня перед ним, он все норовил отвести взгляд куда-нибудь в стену или на дверь. Ты не должен был услышать все это. В какой-то момент он начал этим настолько внаглую заниматься, что Ньюта это выбесило. Он ухватил Томаса за подбородок и повернул его к себе. — Я хочу услышать это. — Что конкретно? Парень призадумался на секунду. Он понял, что по некоторым темам бомбардировать сегодня Томаса было однозначно бесполезно. Его взгляд нервно пробежал по чужому уставшему лицу, он кусал губы, размышляя, пока не додумался обратиться к обстановке и к настроению, которое обуяло Томаса поперек уборки, стоило ему добраться до полок в комнате, где он провел детство. — Фанатеешь по Человеку-пауку? — выпалил вдруг он, смотря на один из плакатов на стене. — Что? — Томас вскинул брови. Он секунду пялился Ньюту прямо в глаза, пока тот, вроде как, переваривал собственный вопрос, после чего энергично закивал головой, все же будучи не в состоянии спрятать собственное недоумение в голосе. — Раз ты так хочешь это услышать - да. Я просто тащусь по Человеку-пауку, с ума по нему схожу, мой дорогой взрослый мальчик, который беседует, как полагается. — Ты уж прости, при всем моем мастерстве я понятия не имею, как вообще подобраться к вопросу о том, что конкретно ты имел в виду, когда сказал «денег, которых стоила папашина любовница, оказалось слишком мало». Ну, что-то вроде того. Ньют снова выпрямился, пронаблюдав за тем, как на лице Томаса расплылось сначала откровенное непонимание, а затем и шок. Парень открыл и закрыл рот, после чего взмахнул руками, вопрошая какого-такого черта только ему только что сказали. — Не помнишь, как рассказывал мне это? — Я тебе что-то рассказывал об этом? — скривился Томас. — Господи, что еще я успел в таком случае ляпнуть? — Не помню точно, что-то вроде того, что ты гей и любишь жрать пиццу с хлебом по ночам. А еще что ты размазываешь сопли по столу, когда чихаешь. Учитывая тот факт, что ты был в крайне невменяемом состоянии, резонен вопрос о том, что из этого является правдой. — Учитывая тот факт, о чем мы сейчас говорим, я вышвырну тебя сейчас к чертовой матери из комнаты. Меня крайне беспокоит тот факт, что я рассказал тебе о том, как мой отец откупился от меня деньгами, чтобы я отпустил его жить с мачехой и никогда с ними не контактировал, а не твои сексуальные фантазии. — Меня сейчас стошнит, — скривился Ньют. — Добро пожаловать в клуб. Кончай нервничать и сводить все в шутку, я тебя сейчас ударю. — Мы не поговорим об этом нормально? — До тех пор, пока я сам не приму этот факт, а ты не перестанешь пытаться расслабить меня дебильным юморком - нет. — Я молчу, — Ньют пожал плечами. — Ты нервничаешь, и из-за этого нервничаю я. — Я не нервничаю. — Нервничаешь. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Вижу, — буркнул Томас, махнув рукой в попытке показать всего Ньюта, стоящего перед ним. Тот смотрел на него несколько секунд, хваля высшие силы за то, что у него не было привычки краснеть в неподходящий момент, и в то же время проклиная всех и вся за то, что когда он закипал, у него непроизвольно начинала творится всякая ересь с лицом - он хмурился так, что брови сводило. И теперь это отражалось на нем даже пока он пытался отшутиться. Настолько мерзко отшутиться, что аж от самого себя воротило. Он взял себя в руки, стараясь смотреть на Томаса не как на только потенциальное разочарование, а как на того человека, в котором он уже в какой-то степени успел разочароваться. Получалось ожидать от него худшего, когда вместо этой моськи, полной безразличия и холодного раздражения перед глазами была его фигура, раскинувшаяся в песке и собственных слезах. — Безмозглая доска и эгоистичный мудень просто пытается понять, что конкретно ты имел в виду, когда говорил про свои идиотские дела, малюя свои пописульки на оборотах фотографий и швыряя мне в лицо намек на то, что ты планируешь грохнуть себя. — Я не… — Мне плевать, что ты там «не», потому что это именно то, что я услышал. Именно то, до чего я допер, пока ехал, куда глаза глядят. Надеюсь, ты простишь мне мои поспешные выводы. У меня башка гудела так, что я едва соображал, но, поверь мне, я бы не вернулся, если бы не дошел до такого. Томас открыл рот, вроде как, собираясь что-то сказать на этот счет, но все равно промолчал, никак не прокомментировав предположение Ньюта, что тот счел за крайнюю дикость. — Я не знаю, когда ты созреешь для того, чтобы рассказать, какого черта ты хвостиком бегал за своим отцом, когда он швырялся в тебя деньгами, лишь бы ты пошел в дали дальние и не мельтешил больше перед ним. Я не знаю, когда ты скажешь мне, почему ты не общаешься с Минхо или Терезой, или с Хорхе. Почему ты вернулся ко всему, с чем «завязал» - и я сейчас не только про наркотики. У меня так много вопросов и так мало ответов, но зато так много времени и сил, чтобы выносить тебе мозги. — Это угроза? — Да? — Ньют вскинул брови. — Я смею предположить, что ни Тереза, ни Минхо не смогли вытянуть тебя из этого всего. Не хочешь говорить, что я прав - кивни. Не хочешь кивать - можешь молчать и катиться в зад. По роже все и без этого будет понятно. Вижу тебя насквозь. — Звучит как-то неуверенно. — Звучит лучше, чем твое долбанное «comprende», — фыркнул Ньют. — Мне идти или ты расколешься? Скажешь что-нибудь? Самую малость. Что-нибудь из разряда твоих «мелочей», а, Томас? Томми? Гребаный придурок, который уже вытряс мне всю душу, и от которого я не знаю, куда деваться, - совесть не позволяет. А тебе швырять в грязь каждого, кто пытался тебе помочь - да пожалуйста. Да раз плюнуть. Проще пареной репы говорить каждому, насколько плохо они старались, игнорируя тот факт, насколько старался ты. — Говоришь так, будто знал меня все эти годы. — Хуёды. Я - не Минхо. Не Тереза, еще раз тебе повторяю. Я не буду смотреть тебе в рот, понял? Я - твое дело, хорошо, а ты - мое, а дела я делаю на пять с плюсом, если есть в этом смысл. Пальца о палец не ударю, потому что этого не хочешь ты, сечешь? — Ты ничего не знаешь. Кончай с этим. — Не знаю, но попадаю в самое яблочко, да? Всегда попадал. Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе не хочется сдохнуть. Не хотелось, когда Минхо пытался помочь тебе, но сдался, когда Тереза пыталась, но потом я не знаю что. Скажи мне и попробуй солгать так, как ты солгал Хорхе, я погляжу. — Как ты можешь так уверенно говорить об этом? — Потому что это единственное, что у меня есть. Я допер до этого и не знаю, как избавиться от этой мысли. Так вот ты либо говоришь со мной об этом, либо я ухожу. — Ньют. — Давай. Я все еще здесь. Уже не так смешно? Ну раз ты этого хотел, так пожалуйста. Ньют растянулся в нервной улыбке. Он постарался игнорировать тот факт, что у него колени ходуном ходили. Последняя вещь из всех на планете, что он хотел делать - уходить. К черту, он бы посидел с Томасом молча, но какая-то наглая гнида, питающаяся моральными принципами и божьим духом агрессивного направления на путь истинный не давала ему заткнуться и присесть на диванчик рядом с Томасом, чтобы взглядами посверлить стену на пару. Его крайне бесило это мерзотное что-то, сидящее в Томасе, эта дичайшая слабость, с которой тот отзывался на внешние раздражители, слабость, спрятанная глубоко внутри - светить-то он любил уверенностью и громкими словечками. Весь он - ложь, речь его - горькая плавленая патока. Ньют весь в его сладости и дурмане, ему тошно и душно. Он устал. Не дождавшись от Томаса ни вменяемой реакции, ни хотя бы односложного ответа, Ньют опустил руки, покачал головой и развернулся к двери. Он открывал ее, уже думая о том, как он запихнет в рот сигарет десять, затянется и сдохнет. Сердце его укатилось в самые пятки, когда сбоку мелькнула чужая рука и дверь с тяжелым грохотом захлопнулась прямо перед носом. Ньют подавился воздухом, разворачиваясь, и как раз в этот момент Томас схватил его за шкирку. Парень даже зажмурился, думая, что его сейчас ударят, но вместо этого его толкнули и прижали спиной к двери, поднимая за ворот футболки повыше. Ньют на автомате ухватился за предплечье руки, что потянулась чрезвычайно близко к его горлу. Он, да. Был в полной осведомленности об агрессивности Томаса и его похеренных нервах, вживую испытал это на себе в очередной раз. Еще немного, и он будет в числе тех, кому Томас расквасил голову каким-нибудь предметом интерьера. И в числе тех, кто даже отпора не дал. Он только вылупился на Томаса, когда тот ему практически на носки кроссовок наступил - настолько близко подобрался. Вместо того, чтобы начать хаотично долбить башкой Ньюта дверь, Томас вдруг отпустил его, сделав шаг назад. — Шприц - первый и последний, что я только в руках держал, если тебя это успокоит. — И что? — Ни разу не использован. — Ты хранишь его, Томас. — Да, храню, — буркнул парень. — Пойдешь выбросишь? — Выбросишь ты, — Ньют прищурился, пальцем ткнув Томасу промеж ребер. — Сам. А теперь отвали. У тебя руки воняют резиновыми перчатками. Он вышел из комнаты на трясущихся ногах, не забыв хлопнуть дверью. Из комнаты раздался недоуменный скулеж Филиппа. Парень попытался сделать несколько шагов вперед, но его чуть не стошнило от того, как его швыряло. У него резко поднялось давление, настолько резко, что он чуть не шлепнулся без сознания. Тяжело дыша, парень со скрипом пододвинул к себе ближайший стул и увалился на него, закрывая лицо руками. По правде говоря, он пытался игнорировать понимание того, что иногда надежду он принимал за предположение собственной ошибки. Случается. Он хотел начать заново, но начал не так. Бывает. А Ньют правда надеялся, что Томас просто рассмеется ему в лицо и скажет что-то вроде "ты - мастер накручивать. Все было, есть и будет хорошо" и не запульсирует у него блеском в глазах это невысказанное "я пытался убить себя, и ты это знаешь". Заканчиваю дела? Как тебе такое? Да замечательно, Томас. Лучше, сука, всех.