Зависимый

...take my mind and take my pain like an empty bottle takes the rain and heal and tell me some things last... tom odell - heal

Томас понятия не имел, во сколько конкретно часов он в первый раз продрал глаза с тех пор, как завалился на кровать без всяких моральных и физических сил, - в конце концов этих вялых вспышек реальности перед глазами стало до того немерено, что считать их стало последним и крайне скучным делом. Он пробирался сквозь кислые мешанины в собственной памяти, расплывающиеся пузырями лица, которые от едва ли вменяемого состояния превращались в корявеньких мутантов, покрытых слоями блесток и ржавчины. Один сон плавно перетекал в другой, хватая его причудливые формы и неумело их пародируя, создавал крайне любопытные картины, испарявшиеся в голове Томаса настолько быстро, что он даже подумать не успевал о том, что было бы неплохо попытаться их запомнить. Это была сладкая, туманная беспокойность, расширяющаяся и ползучая - парень руками и ногами хватался за некоторые точки на ее плоскости, и те растекались под его веками топленым молоком полета по царству Морфея. Полет этот был полон воздушных ям и отдушиной от едва ли прошедшего хронически-мерзкого настроя. За последнее время это был тот самый максимум душевного взрыва, до которого мог дотянуть Томас, пребывая в состоянии крайне поверхностного сна. За несколько минут между короткими пробуждениями, мозг, все это время вибрирующий чуть ли не в болезненных судорогах, выжимал из себя часы и часы непрожитых жизней где-то в параллельной вселенной, наобум пичкая в нее знакомые лица и ситуации, чтобы создать видимость узнавания. Томас, причмокивая губами в моменты, когда его шлепало искрой пробуждения, полностью осознавал это, но не факт того, что он практически не чувствует собственное тело, зарываясь в края смятых, сбитых с кровати простыней. Он водил носом по подушке, совал руки в наволочку, ворочался до хруста в спине и потягивал затекшие конечности, расслабляясь за секунду до того, как напряженные мышцы прострелит бодростью. Судя по тому, в какое мокрое пятно он упирался носом - парень либо успел вспотеть за ночь, либо активно занимался пусканием слюней несколько часов кряду. Томас даже не понял, какого черта он в итоге открыл глаза, вылупившись на полоску ядерно-рыжего света, пробивающуюся через прикрытые занавески. Она расползалась неровной лентой каждый раз, когда легкий ветерок колыхал ткань, швыряя блики то на пару бутылок, валяющихся у кровати, то на табло часов, стоявших на тумбочке - жарило так, что все цифры вместе со стрелками сливались в одно большое белое пятно. Занавески темно-коричневого цвета превращали комнату в один большой оранжевый блюр. Это было лучше, чем ублюдские жалюзи в каждой комнате отцовского дома, который Томас в свое время почти умудрился обустроить под себя в качестве громадного двухэтажного гроба. С омерзением, но странным почти даже уважением вспоминались и дорогие ортопедические матрасы, набитые высушенными водорослями в спальне с западной стороны, и пенополиуретаном специальной обработки с южной, который был напичкан с такой плотностью, чтобы матрас, вероятно, дожил до второго пришествия Христа. Это и рядом не стояло с той веселой десяткой пружин, что Томас отчетливо ощущал впивающимися в его тело сейчас - их блок, судя по всему, грозился прострелить парня насквозь. Почесав нос об собственное плечо, он прищурился и вылупился на шнурки олимпийки, валявшейся на полу. Даже несмотря на то, что из-за высокой степени загрязненности они были уже не белыми и даже почти не серыми, на солнце все равно выделялись эти две бледные полоски. Занавеска снова покорно качнулась под дуновением ветра, закрывая своей тенью верхнюю одежду, лежавшую практически у двери. Взгляд Томаса обвел этот бесформенный мешок из мягкой ткани, после чего скользнул ниже, выхватывая в общем беспорядке легкие спортивные трико с одной вывернутой штаниной, драные кроссовки - один под стулом, другой у входа. На столе скомканной валялась футболка, стащенная из его шкафа несколько дней назад. Пахло сигаретами, потому что на прикроватной тумбочке стояла пепельница со свежими слоями затвердевшей никотиновой дряни, а еще немного жареным, будто совсем недавно кто-то не слишком удачно провозился около плиты, - даже если так, вины Хорхе в том не было - древние сковородки просто не вывозили любую попытку что-нибудь на них сварганить, пускали облака дыма даже в том случае, если сама еда едва ли успевала прожариться, не то что подгореть. А еще пахло Ньютом. Парень едва ли мог идентифицировать нечто подобное раньше, но теперь он более-менее представлял из себя, какой естественный у того аромат, - его тело, судя по всему, впитывало в себя одеколон, - тонкие нотки чего-то такого дешевого, но приятного пробивались даже через запах пота. Томас несколько секунд смотрел куда-то в стену, прежде чем перевернуться на спину и забросить руки за голову. Привычным движением почесав грудную клетку, он медленно повернул голову в сторону стены, практически вплотную к которой стояла кровать - настолько близко к ней, что лучше уж больше никогда в жизни ее не отодвигать, если нет желания лицезреть темную полосу въевшейся поперек дощатых панелей пыли. Ньют спал без подушки, - та валялась где-то под Томасом, - сложив руки и уместив на них свою голову. От того, под каким углом их пришлось изогнуть, чтобы лежать на животе и не задыхаться, острой линией выпятились удивительно бледные лопатки, будто парень совсем и не в самом жарком и солнечном штате находился, - картина разительно отличалась от того безобразия, в которое превратились плечи Томаса, стоило ему выбраться из футболок и перекочевать в оверсайзные майки. Парень поморщил нос, задумчиво нахмурившись, после чего приподнялся, завалившись на бок и подперев ладонью голову. Почесав пальцами уголки губ, он сбивчиво заморгал и задержал свой взгляд в одной точке, будто решил, что есть вменяемые причины проверять, дышит ли Ньют вообще. Тот, конечно, не самое лучшее неосознанное решение в своей жизни принял, когда решил чем-то укрыться в столь убийственную по цифрам температуру, но удушиться простынью, в которой парень успешно запутался, он явно еще не успел, если судить по тому, как размеренно поднималась и опускалась его грудная клетка. Подушечка большого пальца Томаса проскользнула прямиком вдоль линии чужой лопатки. Он позволял себе сдвигать его дальше в сторону по сантиметру за каждый раз, когда отчетливо удавалось ощутить пульсацию собственного сердца в висках. Бледная кожа на ощупь была еще мягче, и сравнение с почти аристократским покровом, который скрывался под поношенными шмотками, добытыми в американских сэкондах и на распродажах, кольнул Томаса куда-то в основание языка, - держало крепко, пока он не сглотнул, сбивая улыбку от одной только мысли о том, что можно вывезти человека из Англии, но Англию из человека - нет. А дух чего-то такого заграничного скрывался в Ньюте в таких масштабах, что можно пачками собирать, не считая самой главной и увесистой бандероли, которой и убить можно было, - зверской харизмы, что не сбавляла градусы под грубым лексиконом или дешевой тканью в катышках, - да парень попросту не давал этому ни шанса хоть сейчас, валяясь в кровати молча и практически нагишом. Неожиданно грубые ладони Томаса, испещренные голубоватыми полосками вен, выглядели практически неуклюжими и слишком увесистыми лапами на фоне чужой бледной кожи. Но не прямо на ней. Его пальцы скользнули ниже, прощупывая талию Ньюта. Томас постарался проигнорировать тепло, запульсировавшее в глотке - проглотил этот тугой комок волнения, практически трусливо поджимая губы, но позволяя себе двинуть руку немного дальше, вроде как в попытке приобнять, по крайней мере, с первого взгляда так могло показаться. Парень замер, мягко и совсем безобидно надавливая на чужие ребра. И спускаясь ниже. Ниже ровно до тех пор, пока он не нащупал пальцами ямку пупка. Томас насчитал одну, две, три секунды в нелепой попытке вдохнуть, после чего в полной мере ощутил мутное полотно перед глазами, как если бы у него в момент зрение накрылось медным тазом, так что пришлось как следует проморгаться, прежде чем суметь сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь. Чем-нибудь, что не будет растрепанной белобрысой макушкой, потому что лицезреть это у себя практически под носом было крайне жестоким вариантом пытки самого себя, от которой следовало отвязаться, чего сам Томас сделать в итоге не смог. Он подвинулся вперед, краем глаза замечая скользнувшее по стене пятно света. Оно пробежалось по бледным лопаткам ровно за секунду до того, как парень отправился повторять недавно пройденную большим пальцем руки территорию, пытаясь нащупать каждую мысленно обозначенную несколько минут назад точку снова, только губами. Томас ощущал облако тепла, которое выдыхал, упираясь носом в чужую спину. Концентрироваться на всем и сразу крайне не выходило, так что пришлось себя целиком и полностью посвятить одному делу, останавливая пальцы где-то в районе тазобедренных косточек в попытке найти там какую-то опору. Томас прикрыл глаза, буквально отдирая собственные губы от бледной кожи. Он провел по недавно оставленным прозрачным следам от поцелуев кончиком носа. Ньют не реагировал ровно до тех пор, пока из сна, перевалившего уже давно за обед, его не начал вытягивать чужой язык, упирающийся в костяшки на шее. Нога парня скользнула вниз, распрямляясь и выпутываясь из простыни. Он дернул ее назад, натыкаясь на Томаса. Ньют наугад ткнул пальцами еще раз, проводя ими по чужой лодыжке, после чего нахмурился и шустро повернул голову - слишком резко для человека, который валялся в не самой удобной позе, скривив шею на добрые несколько часов, так что прострелило его болезненным импульсом по самое не могу, свело чуть ли не корень языка. Парень растекся в болезненной гримасе, пытаясь перевалить все свое тело на спину, но вместо этого уперся в Томаса, сонно разлепляя веки. Дождавшись той секунды, когда судорога перестанет держать его в узде и боли, он вылупился в чужие темные глаза. — Привет, — буркнул Ньют на минимуме из той громкости, что была доступна его голосу прямо сейчас. По большей части это напоминало едва различимый хрип. Он выглядел на удивление нормально. Не то, чтобы Томас ожидал истерики, хотя поводов для нее, если постараться, нарыть было не то, чтобы совсем уж сложно, по крайней мере для Ньюта, который вообще судя по всему любил закапываться в детали, если дело касалось эмоциональных взрывов - куча действий, выполненных «напоказ», делалась с точностью и подливой из практически ребяческого желания подгадить. Он был похож на человека, которому не нужны были причины или лишний разговор, чтобы действовать в угоду собственным эмоциям и впечатлениям. Томас едва ли мог избавиться от набора ярлыков, которые прицепились к Ньюту намертво, стоило тому рискнуть усвистать ключи от сурка в первую же неделю их знакомства. Даже если все эти опасения - чушь собачья, одно было ясно точно - если бы его что-то не устраивало, Томас уже бы знал об этом. Судя по всему, прошлым вечером Ньют был не слишком пьян, чтобы делать вещи, о которых он бы потом сожалел, и при этом достаточно пьян, чтобы говорить правду и только правду, причем, не только вербально. Но иногда Ньют просто делал вещи, а Томасу доставалась работа, заключающаяся в том, чтобы во всем сомневаться и задавать глупые вопросы. Так что он вполне вменяемо, по крайне мере настолько, насколько позволяли собственные пальцы, вяло поглаживающие чужую кожу ровно вдоль красноватых полосок от резинки белья, обдумал то, что зрело в его сонной голове и подозрительно прищурился. — Тебя все устраивает? — Ты имеешь в виду, все ли нормально? — Я не… Ну, тебе нормально? — Мне хорошо. — Мы ведь не… — Мне хорошо, — Ньют поморщился, после чего немного поерзал. — По правде говоря, если бы ты дал мне развернуться, было бы просто идеально. — Без проблем, — Томас отодвинулся малость в сторону, позволяя парню слева от него лечь на спину и отдирая от его тела свои руки, - ладонь крайне неловко повисла в воздухе. Ньют блаженно закатил глаза, устраиваясь на подушке поудобнее, одну руку закидывая за голову, а пальцы другой запуская в волосы. Поправив распушившуюся челку, он кашлянул в кулак и бросил короткий взгляд в окно, вроде как прекрасно осознавая, что, быть может, уже где-то за полдень, и не придавая этому никакого значения. Он повел плечами, из-за чего Томас, все еще лежавший на боку, подперев голову ладонью, предположил, что тому, быть может, все еще не совсем хватает места, и вроде как попробовал еще немного подвинуться, но Ньют, приоткрыв один глаз, перехватил его за запястье и положил чужую руку прямиком на то место, где она до этого и лежала. Томас был в шаге от того, чтобы подавиться воздухом, но вместо этого только растянулся в осторожной улыбке, которую он не смог бы подавить, даже если бы постарался, хоть убей. — Да, — Ньют вздохнул. — Так лучше. — А ты начинаешь привыкать к этому, я погляжу. — Настолько, что передай, пожалуйста, сигареты. — О, нет. Ты не будешь курить в моей комнате. И тем более в кровати. Ньют только фыркнул, даже не открывая глаза. Несколько минут они лежали в полной тишине, и в тот момент, когда Томас, продолжая лениво прохаживаться пальцами по чужому животу не предположил, что парень рядом с ним дышит все спокойнее и спокойнее, рискуя провалиться в легкое сонное сопение, он поднял голову и заметил, что взгляд Ньюта медленно пробегается по плакатам на стене. На самом деле довольно внушительную коллекцию Томас за бурные на приобщение к культуре комиксов и кинематографа годы, так и не успел толком собрать - мог похвастаться одной картинкой на достаточно крупном формате из редких экземпляров, остальное было из обычных журналов - вырезки, иногда целые листы, выдранные из выпусков. Щели между плакатами едва были заметны, в некоторых местах между собой картинки соединялись наклейками из жвачек. Общей композиции не просматривалось, как и темы - Ньют определенно среди многочисленных фигур Человека Паука видел несколько фотографий автомобилей. Не особо приметных, что показывало общую осведомленность Томаса о раритетных моделях - его это явно не волновало, собственно, как и тот факт, что он едва ли разбирался в той сфере, которой посвятил столько лет. Максимум, до чего смог доползти - автоматическое называние известных брендов или же банальные ассоциации. Ньют предполагал, что Томас из тех людей, которые до конца жизни будут ненавидеть джипы, если его кто-то на одном таком подрежет. Вяло пожевав губу, он вдруг прищурился. — Кстати. Я не до конца понял, что значат эти ваши «калиберки», — проворчал он. — Какое-то разделение гонок по масштабности? — Вроде того. Мелочь дешевле обойдется, если будешь организовывать по классике, без прибабахов, - банально договориться проще с местными копами, за четырьмя-пятью гонщиками следить не слишком сложно. Среднячки - это в районе десяти гонщиков, могут причислить туда и что поменьше, если трасса идет крупная. А все, что больше, то оно и понятно, что это крупнокалиберные заезды. — А фестивальные? — «Дымные колеса» - фестивальные гонки. — Да, я поэтому и спрашиваю. — Ну, — Томас задумчиво почесал нос, после чего вернул руку на живот Ньюта, на этот раз подняв ее немного выше, кладя ладонь практически на солнечное сплетение. — Фестивальный заезд - это фестивальный заезд. Каждый год в одно и то же время, всегда все шумно, масштабно, трасса - сплошное издевательство. Могут просто поменять формат гонки и изменить основную задачу за несколько часов до заезда. В целом, даже слишком мерзкая штука лично для меня, если заезд не закрытый. — Это типа не по приглашениям? — Да. А так вообще «закрытый» - значит, все места заранее разбирают организаторы и лидеры групп - пропихивают на них своих ребят. Но если мероприятие серьезное, поголовно перебирают даже зрителей. Ньют что-то невнятно буркнул, давая знак, что суть он понял, после чего сдержал зевок, прикрывая рот кулаком. Взгляд его снова проехался по стенам, после чего опустился на чужие мозолистые пальцы. Каким-то отстраненным взглядом парень следил за тем, как они поглаживали бледную кожу. На самом деле он и понятия не имел, что эти руки способны настолько медленно и плавно двигаться, если не лежали на руле. Только в те моменты, когда Томас крутил баранку, прослеживалась хоть какая-то грация в движениях его узловатых пальцев, слаженная их работа и будто бы целенаправленность каждого, даже самого мелкого подрагивания. В остальном они были прямым олицетворением нервозности, засевшей в Томасе - изредка можно было спутать попытки не совать пальцы в рот, чтобы сгрызть все ногти аж до мяса, или не барабанить по любой поверхности, что только окажется в зоне доступа, с крайне пофигистичным отношением к жизни. Его дерганность в том, как он отшвыривал от себя посуду, пока мыл ее, как он захлопывал холодильник, складывал вещи, слишком напоминала жест, выполняемый будто бы назло. Та осторожность и нервозность, с которой он относился к вещам, издалека выглядела как небрежность, плевок в лицо или агрессия. Но то, как его руки лежали на Ньюте, - в этом вдруг оказалась одна лишь только большая естественность. Это стало неожиданным и любопытным открытием для парня. Томас перехватил его взгляд и медленно сглотнул, поджимая губы. — Все еще все нормально? — Да. — Хочешь поговорить об этом? — О твоей руке на мне? — О том, что теперь со всем этим делать. — С твоей рукой на мне? — Ньют вскинул брови. — Ты не хочешь об этом говорить, да? — А тебе обязательно потрепаться надо, да? Пока сам факт того, что и зачем мы делаем, не обкашляешь со всем сторон, осознать и переварить так сложно? — парень закатил глаза. — Томми, хватит капать на мозги. Он устало закрыл лицо рукой, чувствуя, как движения чужой ладони становятся медленными, и вот теперь, да, теперь осторожными, будто Томас искал момента между чужими вдохами, чтобы отодвинуться в сторону. — Слушай, я знаю, что тебе сложно, — процедил Ньют. — Знаю настолько же, насколько не знаю, как с тобой справляться. Но я здесь, потому что ты здесь. Я же уже вроде как говорил, что не буду делать ничего, если ты этого не захочешь. Либо дам тебе руку, либо не дам тебе утащить себя в болото. Ты делаешь все сам, ты должен это понимать. — Ты в меня настолько веришь? — Я верю тебе. — Это другое. — Я знаю. — Как бы то ни было, ты можешь уйти в любое время, — тихо пробормотал Томас. — Нет. — Я позволю тебе. — Знаю. У тебя проблемы с тем, чтобы определять, насколько тебя еще хватит, ты в курсе? Так что слушать мне тебя, королеву драмы, не обязательно. — Тебе не нужно что-то говорить, чтобы ты это услышал. Помню, — Томас подавил мягкую улыбку. — Схватываешь на лету. Характер, правда, не сахар, — Ньют усмехнулся себе под нос и снова прикрыл глаза. — Да, мне уже говорили. Крайне, кстати, полезный навык, когда общаешься с людьми, которым молчать в принципе проще. — Или врать. А язык у тебя длинный, можешь не притворяться. Просто нужно знать, как разговорить. Ну на крайний случай, можно дождаться, пока ты откатишь свои сколько-то километров, чтобы поменять свечи. — Все ты знаешь, ага. — Все. Особенно о шиле в твоей заднице, — вдруг буркнул Ньют. — Занимаешься вольной борьбой во сне? Чечеткой? — Все настолько плохо? — Ты пнул меня по яйцам, — парень проигнорировал легкий смешок и последующее за ним тихое «извини», задумчиво насупив брови. — Когда я просыпался в отелях и лицезрел, что ты там вытворял с постельным бельем, со стороны выглядело не так страшно. Попытки превратить все, что только лежит с тобой в кровати в бесформенную кучу побили все рекорды, только потому что это что-то еще и дышало. Первые несколько часов точно, потом не уверен. Было похоже на кому. — Отличное отыгрывание моей роли королевы драмы, — похвалил Томас, улавливая напыщенные нотки сарказма и натянутого раздражения в чужой речи. — Отличный удар правой. — Подуть? — Просто захлопнись, — Ньют поморщился, но все равно улыбнулся. — Понятно, почему ты не трахался с Терезой. Зуб даю, она тебя на пушечный выстрел не подпускала к своей кровати. Кости еще после тебя вправлять и все такое. — Грязно играешь. — Заткнешь мне рот? — От меня однозначно несет перегаром, господи, Ньют, — скривился Томас, подавив смешок. — Обойдешься. Будь взрослым мальчиком и просто держи язык за зубами. — У тебя есть руки. — Я не буду тебе пальцы в рот пихать. — Ты все еще можешь отвлечь меня от попыток успокоить крысу ревности в сердце такими жестокими методами. — Ты не ревнуешь. — Не отменяет того факта, что я реально хочу, чтобы ты меня заткнул. — Заткнись. — И все? Когда в тебе сдох извращенец, скажи на милость? Томас только глупо хохотнул, но смешок его шустро прервался, стоило Ньюту пошевелиться под его рукой. Совсем вяло, вроде как банально ерзая от скомкавшейся под спиной простынью - не более. Он приподнялся, упираясь ногами в кровать, и выдернул ткань из-под себя, что-то там недовольно кряхтя. Томаса не смутили ни светлые волосы, лезущие чуть ли не в лицо, ни это ворчание, напоминавшее предсмертные стариковские потуги, все его внимание шлепнулось в подушечки пальцев, причем, настолько резко, что он едва ли понял, что произошло, увязнув в какой-то мутной пелене осознания. Пальцы его обвели очередной контур невидимой геометрической фигуры, на каждом углу которой парень попытался обнаружить ту неожиданную жесткость, что он ощутил, стоило мышцам живота Ньюта напрячься. Раньше, чем Томас успел сообразить, парень сбросил с себя его руку и принял сидячее положение. Сонно потерев лицо, он, даже не повернув голову на чужой взгляд, сполз с кровати, перевалившись перед этим через ноги Томаса и всего на секунду нависая над ним. Чуть не споткнувшись об одежду, валявшуюся на полу, он встал так, что полоска солнечного света, жарившая в щель между занавесками, прилипла к его коже. Вытянув руки и немного потянувшись, он замер, вроде как, почесал нос, после чего огляделся по сторонам, оглядывая беспорядок. Все его внимание в итоге обратилось к тому, что творилось на столе. Ньют перебрал те бумажки и журналы, что валялись на нем, после чего развернулся, держа какую-то карточку в руках. Томас недоуменно скривил брови, опираясь на локти и наблюдая за подходящим к нему парнем. — Я забыл вчера тебе отдать, — буркнул Ньют. — Чудо, что твой принтер вообще заработал. Он, судя по всем, любит пожестче - пашет только с пинка. Но мы с ним в конце концов подружились, так что вот. — Что это? Парень только протянул Томасу небольшую плотную картонку, после чего развернулся, вместо объяснения растягивая губы в загадочной улыбке. Когда за ним захлопнулась дверь, ведущая в ванную комнату, Томас еще несколько секунд пялился на ручку, и только когда в душевой кабинке включилась вода, осмелился опустить взгляд на то, что держал в руках. Фотография. Одна из тех, что от скуки сделал Ньют на телефон Томаса, когда они колбасились в одном из круглосуточных магазинчиков рядом с заправкой. Скривленное постоянным недовольством лицо Томаса на ней было на удивление нейтральным - радости от того, что ему под нос тычут камеру, не прослеживалось, но и никакой агрессии не было. Если не фокусироваться конкретно на нем, пытаясь смотреть на картинку в общем и целом, вместе с Ньютом, который едва ли мог на самом деле специально кривляться до неузнаваемых масштабов, но зато забавно поднимал брови и пучил глаза, они выглядели даже слишком по-домашнему. Изначально показалось, что картонка была плотной - такой она выглядела в руках Ньюта, но не деле она ничем не напоминала ту фотобумагу, на которой была представлена большая часть экземпляров из небольшой, но уютной коллекции фотографий, за пополнением которой Томас особенно не гонялся, но которую жутко холил и лелеял. Картинка была черно-белой, но достаточно контрастной - демонстрировала тот максимум, что мог из себя выжать принтер, который иногда капризничал, плевался краской и жрал бумагу. Томас даже не пытался подавить улыбку, когда смотрел на их с Ньютом фото. Мягкий рельеф надписи на обороте он приметил не сразу, но, судя по ее размеру и знакомым формам, примерно представлял, что увидит, если перевернет карточку.

ПУХ — РЕКС июнь, 2018

Томас смотрел на аккуратные буквы, медленно и вдумчиво написанные чужой рукой, еще несколько секунд, после чего снова мельком глянул на фотографию и отложил карточку в сторону, на прикроватную тумбочку. Откинувшись на подушку, он вылупился в потолок, рукой случайно нашаривая края ноутбука, а потом пепельницу и валявшуюся рядом пачку. Выудив одну из трех оставшихся сигарет, Томас приподнялся, потому что так и не смог не глядя найти зажигалку, после чего плюхнулся обратно, стоило его поискам увенчаться успехом. Какая-то часть его сознания все еще пыталась сосредоточиться на шуме воды за закрытой дверью, будто бы целый кусок мозга судорожно дышал подтверждением того, что Ньют прямо там сейчас. Совершенно мокрый. Сонный. Голый. Реальный. Томас выдохнул облако дыма в потолок, откладывая зажигалку на место. Привычная горькость встретила его с распростертыми руками, будто он и не бросал эту вредную привычку несколько лет назад, хотя тут Томас был готов предположить, что никакого отвращения он не вызывал только потому, что прошлым вечером губы Ньюта были именно такие на вкус, пускай дымка была едва заметная - теперь ее убийственно тяжело было ассоциировать с чем-то другим. Большой трагедии в том, что курение вернулось в его жизнь, Томас особенно не ощущал. Облегчения, впрочем, тоже. Это было не оно, но стойкое ощущение нереальности происходящего, - настолько дикими вспышками возвращались воспоминания, связанные не с отдельными событиями, но с теми моментами, когда он устраивал себе мелочные перекуры поперек нервных разговоров или партий душных заездов. До того, как на долгое долго пачки сигарет в карманах сменились упаковками, на которые в аптеках сливать приходилось довольно крупную сумму как минимум раз в месяц. Настолько в не самые удачные времена для организма Томаса крупные, что он был в шаге от того, чтобы не начать считать - выгоднее накуриться вусмерть, красиво померев в облачке дыма и не такой уж симпатичной луже слюны с побелевшим лицом, или покупать всякое дерьмо, на котором он держался некоторое время, в глубине души на деле надеясь не на полное выздоровление и счастливую и долгую жизнь, а как максимум на безболезненную смерть. Суставы пальцев от движения по знакомым траекториям отпускали тягучую тяжесть, как если бы парень хорошенько прощелкал все костяшки. Легкие на дым отреагировали сначала легким кашлем, а потом уже встретили его, как старого друга. Томас выдул новое полупрозрачное едкое облако в потолок, закинув одну руку за голову, после чего снова бросил косой взгляд на тумбочку. Найдя на ней пепельницу, он стряхнул пепел, приподнялся и задумчиво вылупился на ноутбук. Он бы и внимания на самом деле на него не обратил, не будь крышка немного приподнята. Недоуменно нахмурившись, Томас, стараясь не снести все то барахло, что только лежало на прикроватной тумбочке, приподнял девайс и завалился обратно в кровать, чувствуя, как от принятого буквально на пару секунд неудобного положения завыла спина, успевшая ближе к лопаткам стать чуть ли не кирпичной от лежания на боку, - мышцы у него не отличались гибкостью последние несколько месяцев из-за минимума физических нагрузок, - подобный график стабильно держался достаточно длительное время, чтобы только молитвы держали его тело в нормальной форме. Отеков и спазмов мышц он не избежал, но то, что держало его кости на месте, по крайней мере не расплывалось, сохранялось некоторой пародией на атлетическую форму даже слишком долго и упрямо. Изрядно нагрузив организм за последние несколько дней, Томас серьезно, нет, правда - боялся идти в душ под прохладный поток воды или лезть к Ньюту за новой порцией ласки - концентрация напряжения, застывшая грубыми комками на спине под самой кожей, которая ощущалась, если знать, где щупать, достигла своего пика настолько, что парень боялся методов, которые при удачном раскладе могли ее резко сбросить. Думал, что, может, шлепнется к чертовой матери в обморок или в буквальном смысле растает. Подняв крышку ноутбука, Томас почесал нос, держа сигарету губами, и вылупился на рабочий стол, как только девайс загрузился. Сначала до него не сразу дошло, какого такого черта творилось на его рабочем столе, он даже подумал, что не успел сменить фоновое изображение за недостатком причин вообще притрагиваться к ноутбуку, но в мозгу его что-то тугодумным бараном встряло, пока он, изображая лицом крайнюю степень идиотизма, разглядывал фотографию Ньюта, где тот, довольно улыбаясь, показывал средний палец прямо в камеру. Все это безобразие, испещренное надписями, распласталось за иконками, едва ли подходило по формату, светясь черными краями, но в целом посыл был ясен. До него не сразу дошло, что к чему - сравнивать изображение приходилось с тем, что осталось где-то там в памяти, за блюром дальнейшего обдалбывания в щи. Цветовая гамма фото на этот раз разительно отличалась - все было с легким рыжеватым подтоном, да и Ньют светил обнаженными ключицами. Да что уж и говорить - Томас видел собственный затылок где-то там в углу, за чужим плечом. Первой свежести кадр, короче говоря. Он вылупился сначала на довольное лицо Ньюта, а потом на одну короткую надпись рядом с его пальцем.

«позвони ему»

Впрочем, надпись не единственную, в углу было приписано короткое «придурок», но на это Томас едва ли обратил внимания. Закрыв ноутбук и отложив его в сторону, он оглядел тумбочку на наличие на ней телефона. Тот валялся там, завернутый в мятые купюры, в луже из мелочи - судя по всему именно в таком виде, в каком его выложили из кармана несколько дней назад. Никому он звонить не собирался - Томас это сразу себе сказал, но в бок куснуло желание просто поглядеть на то, чем там вообще его телефон занимался, как он поживал. На какой-то период времени - от той самой секунды, как он взял гаджет в руки и до того момента, как он открыл список контактов, ему действительно вменяемым казалось, что он собирается убить несколько минут своей жизни на то, чтобы старательно вылизать взглядом номер Минхо. Он со всей серьезностью поднатужился, чтобы добраться до тумбочки, только ради того, чтобы попялиться пару минут к ряду на ряд цифр настолько знакомый, что он стоил отдельного ночного кошмара. Никому он звонить не собирался и когда, придушив сигарету в куче пепла и бычков, закатил глаза, прижимаясь к экрану лбом. Не отрывая его от себя, он практически носом ткнул на кнопку вызова. Вроде как даже случайно - так можно было бы предположить, если бы не убийственно спокойное лицо Томаса. Он даже практически не дышал и никак не пытался сдержать бледность, шлепнувшуюся пятном на его лицо, просто потому что не почувствовал ничего, кроме легкого головокружения. Смотря пустым взглядом в одну точку, парень постепенно начинал превращаться чуть ли не в мраморную статую, раскинувшуюся в кровати с телефоном у лба в пламенных мазках света от дневного солнца. В секунду, когда на том конце взяли трубку, можно было подумать, что Томас вообще помер. Сначала он подумал буркнуть «сюрприз, это я, Томас, как там ваше ничего, звоню, чтобы попилить мозги и проблеваться своими недоизвинениями», но оказался в итоге в шаге от того, чтобы дать себе затрещину, мысленно шикнув что-то вроде напоминания о том, что у Минхо его номер записан. И даже если тот в порыве ярости его удалил из списка контактов, а потом записал снова и стер еще раз, чтобы полноценно утолить жажду выпинывания бывших друзей из жизни, - он его помнил наизусть. Точно так же, как помнил чужой номер Томас. Не было его в телефоне - был в голове. И даже там - в списке избранных. Парень был прав насчет резкого облегчения, которое, если ляжет на его душу и тело теплым одеялом - удушит к чертям собачьим. Если бы он ошибся номером и отложил бы звонок на пару секунд - сердце бы пробурило свой путь на волю через ребра. Но он не ошибся, даже если и пытался это сделать. — Алло? Томас закрыл глаза, понимая, что на его могиле уже впору писать что-то вроде " он спросил себя а почему бы и нет?". Он пока не знал, заслугой какого конкретно чувства его легкие наотрез отказались качать воздух в ту самую секунду, когда Минхо взял трубку.