Тело

      У Мартины была странная фигура: когда она прогибалась в пояснице, у неё были практически модельные бёдра, а когда просто стояла рядом и курила — изгибы словно выравнивались, и бёдра приобретали столпообразный вид.       — Так все девушки умеют, дурак, — смеялась после глубокой затяжки. — Надо ведь выставлять на общий вид то, что красиво.       Она была странной и порой взбалмошной — то звонила рано утром, спрашивая, когда у них концерт, то смирно лежала под общим одеялом, уткнувшись в мой хребет. Она всегда укладывала свои длинные тёмные волосы в незамысловатые причёски и постоянно забывала, что у неё накрашены губы или глаза — вечно их тёрла, превращаясь в зарёванную школьницу. Мне нравилось слизывать разводы её жирной помады — на языке она отдавала конфетами и духами.       С ней было удобно и ненапряжно. Но мне постоянно казалось, что она чего-то ждёт. Ещё. Больше. Глубже.       — Тебя всё устраивает?       — Конечно, Бутчи, — она несколько раз кивала и нервно поправляла пояс на юбке.       Это её выдавало.       Компрометировало.       Но у меня не было настолько длинных рук, чтобы вытянуть из неё правду. Я обнимал и раздевал её, она охотно покупала блоками сигареты и иногда красила мне волосы над убитой раковиной. Потом оба ржали: руки что у меня, что у неё — кровища. Словно мясники — двое после отбоя. Бойни.       — Давай почаще так вечерами сидеть.       Просила она несущественного и неосуществимого.       Бедная девочка.

***

      У нас был ерундовый саундчек в довольно интересном баре — пространства было мало, а света много, софиты и лампы накаливания били по глазам, оставляя на роговице выжженные пустоты. Мы должны были лабать здесь только завтра вечером, но проверить всё заранее — плёвое дело. Особенно если кроме музыки ты ничем не занимаешься.       Пирс бездумно барабанил по тарелкам, щерясь одинокой и явно скучающей официантке, протирающей столики, Вулкан (вообще, звали его Остин, но он, яро потряхивая голой башкой и лентой Иисусова венка поперёк висков, заставил нас передумать и согласиться с кличкой) усердно точил свой бас и то и дело глядел на меня. Пой, мол, я ж настраиваю. Я хрипло выплёвывал куплеты, сморённый ленивой атмосферой.       К десяти, когда начали подваливать посетители, мы принялись бодро сворачиваться, и я даже успел отключить гитару, когда меня одёрнул вылезший из подсобки Кайл, кивнув:       — Пришёл, смотри.       Я успел забыть, вспомнить и снова забыть об этом пацане и даже не рассчитывал, что он действительно — даже не придёт — приползёт.       По тёмной стороне бара он шёл нормально — мелькал его чёрный силуэт, и только какие-то тяжёлые на вид кроссовки белели, как полосы пешеходки. Но когда эта живая полоса оказалась под софитами, угляделась некая угловатость. Он не то хромал, не то берёг то одну, то другую ногу.       Он всегда так ходил? В тот раз не заметил.       Я лишь хмыкнул и громко — вдруг он снова в отключке? — выдал:       — Чего пришёл, герой? Мы материалы тебе, кажется, не давали!       Он поднял на меня голову. Глядя прямо на свет, он совсем не щурился, и я даже отсюда, стоя в паре футов на низкой сцене, заметил, насколько прозрачные у него глаза. Прямо мёртвые. Пацан ровно стоял подо всеми нами и отрешённо смотрел вперёд. Я снова хмыкнул, а он дёрнул плечами и негромко сказал:       — Глянем на месте.       — Ты поздно приволокся, мы уходим уже, — я обернулся на парней — те кивнули.       — Это займёт десять минут, — гений своего дела довольно резво одним движением вскочил на сцену и стал вровень со мной — с моими рёбрами, точнее.       Вокруг раздался общий вздох — никто не верил, что проверка оборудования займёт так мало времени.       — Эль, а ты себя не перехвалил? — Кайл ввалился между нами и хлопнул его по плечу.       Тот странно скроил лицо, словно от отвращения и недоумения, почему его лапают, а потом вынырнул из-под пальцев гитариста и отошёл к углу сцены, сложив крестом худющие руки.       — Себя я знаю, вас — нет. Давайте посмотрим, что тут.       Играли вполсилы и всего около десяти тактов самой известной песни — никому не было в кайф выслуживаться перед мальцом. Тот стоял неподвижно, словно умер в положении «смирно», и глядел своими пустыми глазищами. И снова в какой-то момент я словил его гримасу отвращения, теперь уже с оттенком разочарования. Как если в вискарь долить пива — кислятина. Вот и у него на роже было то же самое.       Меня как тряхнуло вместе с микрофоном, уже под самый конец. Схватился за рукоять и как заорал слова — в микрофоне что-то яростно зашипело вместе со мной, исходя на хрип:       Praise to suffer       While we brace ourselves       Shaking hands on the alter       See these paths to their end       Through the pulse of hate*       Закончил, отдышался и снова уставился на него. Эль — Малыш он там какой-то ещё? — опустил руки и молча подошёл сначала к ударным.       Описал дугу, слегка задев рукой тарелку, подошёл к комбику и в таком же молчании присел перед ним (тот по классике стоял на полу, и я привычно чуть не наступил на всю эту благодать). Уселся и стал похож на кузнечика — колени выше башки, — сощурился и начал крутить там. Усилитель обычно никто не трогал, если Кайл не был в нужной кондиции; только это дредастое чудовище знало про эти все «заводские настройки», но чаще он просто накачивался, и мы его не пускали.       Малыш щёлкнул пальцем и повернул прозрачное лицо к Вулкану:       — Бас, пару тактов.       Тот послушно подёргал струны, а мы все ясно ощутили, что звук у него стал не таким глухим, как обычно. Его вечно глушило моим голосом и звяканьем Пирса.       — И ты, — мелкий теперь таращился на меня и чуть кивал подбородком, словно держал ритм в голове, успев переместиться к микшерному пульту и что-то тоже там выкрутить.       Я, хоть и нехотя и почти скалясь, запел какие-то строки и махнул рукой Кайлу — чтоб хоть что-нибудь на фоне было.       Вроде что-то поменялось: звенеть в колонках стало меньше, и даже шипящие не западали.       Нехотя, но признать.       Толк с него был.       Отыграв тот же кусок, все переглянулись — стало действительно лучше. Настолько, что малочисленные посетители по разным углам бара пару раз хлопнули. Не нам, ему. Малыш спрыгнул со сцены и неспешно отвалил к стойке. И опять я уловил что-то странное в его движениях, когда он усаживался задницей на табурет.       — Ну чё, Пепел. — Пирс встал сбоку от меня, рассматривая это недоразумение, вытянувшее длинные ноги и явно чего-то ждущее. — Тебе с ним разбираться.       — А чего не Кайлу? — я вяло тряхнул уже порядком опавшими иглами ирокеза; и так уже понятно, что дело за мной. — Это он его притащил.       — Так я не умею к себе людей располагать, — голос Кайла раздался уже где-то позади и за стеной.       Сука. Ведь знает, что я самый херовый собеседник, особенно в деле, когда надо договариваться. Мудила.       — Да ладно, — Пирс что-то углядел в моём лице и смягчил тон. — Он вроде нормальный, только какой-то подростковый совсем, — Пирс зажевал булавку в губе и повернулся ко мне. — Если чё, зови, я пока не ухожу.       Остальные растеклись по углам, а я, тяжело спрыгнув со сцены и грохнув берцами, двинул к потенциальному звукарю. Чтоб у тебя потенция пропала в самый ответственный момент, Кайл.       Усевшись рядом, я машинально заказал какую-то слабую шипучку, а сам положил щёку на кулак и стал наблюдать, как бармен с подозрением покосился на Малыша, затем на меня зачем-то, и всё-таки спросил:       — Тебе точно можно?       Элю, кажется, это вообще не впервой было — он даже не поморщился. Я хотел было заржать и кольнуть шуткой по поводу его вида, но бармен вдруг добавил:       — Натаниэль, ты ж вроде зарёкся хотя бы на спирт.       А, так они знакомы.       И вот как его на самом деле зовут.       — Давай без этого, окей? — пацан как-то совсем устало отмахнулся. — То же самое, что этому.       — Я — Бутч.       — Я в курсе.       Так и начали переговоры.