Тело

Тут начинается путь И тут кончается смерть (А. Вдовин, «Иди»)

      Малыш слегка покачивал ногой и как бы нехотя слушал, как я бегло рассказываю, что и как и почему со звуком у нас никто до этого не работал.       — Если тебе неинтересно, то так и скажи, — я хмуро глянул на его безразличное лицо и снова начал заводиться.       — Интересно.       — Да ты сейчас откинешься будто. Опять под кайфом?       На то, что он под кайфом, похоже не было, но я решил уточнить.       — Нет, ты с чего взял? — он поднял на меня свою колючую прозрачность и чуть приподнял уголок верхней губы. — Это у меня обычное состояние, забей.       — Тебя не «малышом» звать надо, а «трупом».       — Звали.       — Чё?       — Я говорю, «трупом» меня тоже звали.       — М-м-м.       Разговор не клеился. Мы сами не клеились. Эль словно плавал где-то под метром густого желе, я же был трезв и никак не мог развести себя на более резвый тон.       — Почему ты вообще к нам припёрся? — я решил танком протаранить самый важный вопрос.       — Так не я же. Карлайл, — он и полное имя его знал, среди немногих оно витало. — Узнал, что я верчусь неподалёку, попросил через хозяина «Крика». Я же работал в магазине, перекупал пластинки и недорогое оборудование, так что разбираюсь.       Это было самое осмысленное и первое длинное предложение, что я от него услышал.       Позже я вспоминал об этом странном моменте и удивлялся — я ведь считал его немногословным.       — А с Кайлом вы где снюхались?       — Я ему кислоту толкал пару лет назад. Но он редко брал, так что сейчас едва узнал меня.       — Погоди, так ты в школе ещё в барыгах скакал, что ли? — я всё никак не мог понять, сколько ему лет.       Эль будто прочёл мои мысли, ответил кратко и предельно ясно:       — Мне двадцать три.       Посему выходило, что он меня всего на год младше.       Охуеть.       — Охуеть! — вторил я сам себе уже вслух.       Малыш промолчал и хлебнул из своего стакана. Скорее всего, эта тема знатно его бесила. Но лицо теперь вообще ничего не выражало, словно все мышцы подморозило.       — Я вам завтра не понадоблюсь, там всё настроено, а перед вами больше никого на сцене не будет, — он стёк с табурета и теперь стоял на уровне моего живота.       — Но на концерт приду, — добавил всё-таки и, кажется, даже состроил подобие ухмылки. Затем развернулся и уплыл в полумрак.       А я смотрел на его спину и только сейчас предельно ясно осознал: у него все ноги отбиты. Вот почему он так странно прётся — кто-то ему нехило заехал под колени, всегда такая походка, если туда вдарить. В голове тут же всплыл обрывок зрительной зацепки — на руках у Эля были отбиты все костяшки, свежо́ и ярко.       Интересно, он сам напросился или что?       Совсем ночью, когда Мартина едва слышно сопела на рёбрах, я вытянул вверх руку, растопыривая пятерню и подставляя её под вечно прущий из окна фонарный свет. Начал мысленно прикидывать — на моей ладони две его поместятся или полторы?       И только проваливаясь в сон, я вспомнил, что сотрудничество с ним мы так и не обсудили.