Тело

      Он был похож на бездомную псину, которую никто не хочет взять себе, но на Рождество поглаживают по загривку и суют миску под нос.       Парадокс. Жалости он не вызывал. Не беззубая подбитая сука, а спокойный клокастый пес.       Иногда Малыш приходил на саундчеки и репетиции в нормальном своём состоянии, похожем на рыбье. Бывали случаи, что он приваливался к косякам и то и дело дёргал головой и тёр нос. Что именно он употреблял — загадка, но мысленно я ссылался на кокс, не особо разбираясь в синтетике.       А иногда он припирался разукрашенный, как блядская посуда из средневековья. Руки, предплечья — если он был в майке, — щиколотки, лицо и шея: места с кровоподтёками и синяками были разбросаны, как в головоломке, где надо соединить точки и получить созвездие. В такие дни его не тормошили с вопросами и вообще старались не трогать — он либо совсем вмазанный был, либо как-то нехорошо бросал взгляды по сторонам.       Никто не знал, чем он занимается, когда не с нами. Никто его не видел. Тень оставалась в тени.       В некоторые дни мне особенно сильно и беспричинно хотелось задать ему пару вопросов, поинтересоваться, сильно ли болит рассечённая губа и не нужно ли кусок ваты хотя бы, потому что вроде как она ему майку заливает. Но что-то под ключицами подсказывало, что он ответит не так, как хотелось.       Молчаливый бартер взглядами.       И как-то постепенно, за удобством длинных волос и разговорами о новом альбоме очередной панковой банды, я и не заметил, как начал его понимать. Если раньше меня выводило его плоское лицо, то со временем в этом мареве спокойного созерцания я начал вылавливать колебания эмоций; они не были по́шло заметны, а от того никому толком и не были нужны. То ли у меня времени много было, то ли от скуки, но я к нему прислушивался и даже убалтывал.

***

      Интеграция прошла успешно. Парни поначалу смотрели на тщедушную фигуру с недоверием и с прищуром ребёнка, отрывающего лапки жуку — больное любопытство. Малыш в своей обычной манере проверял звук, трогал инструменты, крутил-вертел — и мысленно явно на хую тоже — все эти элементы, собирая наш звук в нечто цельное; привычная возня шумов и грохота сменилась на мелодичное и отлаженное.       Народу на концертах стало прибавляться: мы как-то быстро взмыли вверх в подполье, пусть это и был огромный, дышащий миллионами таких же группок Нью-Йорк. Денег, конечно, особо не прибавилось, зато азарт кипел и играл в жилах на шее каждый раз, когда мы выпрыгивали на сцену.       Эль же, довольно часто являвший свой лик на наши выступления, иногда выдавал мне свои мысли по поводу нашего звучания, когда мы с ним курили возле входа. Сегодня, похоже, он был чистый, а от того и языком воротил больше.       — Репертуар ваш устаревает.       Я проглотил дым, кашлянул и покосился на него.       — Не понял.       — Говорю, старьё поёте. Никому уже суицидальные настроения не нужны, в том числе и твоим парням, — он шаркнул бритым затылком о кирпичную стену за нами и поймал мой взгляд. — Не пялься так, ты ведь и сам это чувствуешь.       А я чувствовал, что хочу ему вмазать за что-то. Но рука не поднималась. И не потому что он всё еще светил щербатой от бурых ссадин щекой — такие раны бывают, если лицом протаскивают по асфальту, — а потому, что внутри что-то заворочалось и положительно крякнуло.       — Репертуар… — я присел на корточки и окунул бычок в рыхлый январский снег.       — Могу помочь, — раздался сверху невозмутимый тон Малыша. Я откинул голову в сторону и посмотрел на эту палку, завёрнутую в огромную утеплённую джинсовку. — С текстами.       — Иди с остальными это обсуди. Поэт, блядь.       — Да уже.       Его односложность меня иногда всё-таки выбешивала. Пусть тараторил бы себе, как Мартина, оно понятнее.       — Почему не лично со мной?       — Говорят, ты постоянно пасёшься со своей девкой, боятся, что если руль повернуть, ты о любви петь начнёшь.       — Ну и хуйня.       — Я так же ответил.       Помолчали. Я то и дело скрипел кожей на куртке, а Эль покусывал губы и глядел в витрину на противоположной стороне улицы.       Идея была сверхидиотической. Потому что мы буквально пару дней назад сидели на хате у Кайла и слушали свежезаписанные песни. Малыш, как оказалось, знал не только барменов и вышибал-мордоопределителей в тусовочных местах, но и смог выбить на пару часов аренду небольшой и довольно тухлой студии звукозаписи. Готовый диск он притащил где-то через неделю, и практически сразу же мы приняли единое решение о продаже.       — Да о чём петь? Мы ведь только утвердили идею о продвижении альбома.       — Что мешает хотя бы парочку в новом стиле замутить? — он менял последовательность вопросов-ответов, и это тоже порой напрягало мозги. — Вы у Кайла по пьяни лабали задорно, весело и очень свежо. Гораздо лучше, чем на сцене.       Он постучал пальцем по виску — задумайся, дружище. А я даже глаза прикрыл, вспоминая, что мы делали той ночью. Ну орали как не в себя, ржали как полоумные и на ходу из головы брали слова. Даже Эль помогал — важно, как дирижер, махал ладонью, помогая с тактами и шикая на исходящего на вопль Остина.       — Приходи ко мне завтра вечером, что-нибудь сварганим.       Малыш помолчал несколько секунд, видимо, прикидывая, есть ли у него завтра дела. Занятой утырок.       — Адрес давай.