Тело

      Бутылка тёмного — кажется, третья — болталась в руке, Мартина бродила мимо, то и дело задевая бедром, а по телеку крутили однострочный боевик. Напиться вусмерть я себе пока не давал; что-то подсказывало, что этот торчок и в ночи явится.       Так и случилось: дверной звонок, из-за которого фонила проводка и лампочки помигивали, раздался в десятом часу вечера. Ввалился в своей необъятной куртке-парашюте, таща за собой пакет чуть ли не в половину себя и стопку дисков.       — На, там… — он загляделся в окно с диким фонарным светом и лишь спустя секунду добавил: — Еда, какой-то сок и пара бутылок пива.       — Ты ещё кого-то ждешь? — Мартина искоса взглянула на меня, пытаясь быть всё-таки хоть немного гостеприимной.       Заходите в мой дом, берите всё, что плохо лежит.       — В гости принято приходить с пакетом, — Малыш вновь невозмутимо оглянулся на нас и угловато пожал плечом.       — Ишь ты, нашёлся добытчик, — получилось совсем уж беззлобно.       Принёс он, оказывается, каких-то древних хип-хоперов, которых я ни в лицо, ни в обложки не знал, уже ультрамодных house of pain'ов и ещё какую-то панковскую загробную дичь.       — И к чему это всё? Мы ведь хотели дополнить там, изменить настроение…       Я почесал за ухом и заткнулся. Эль не обращал на меня никакого внимания, продолжая деловито отматывать один из дисков в проигрывателе. Тот шелестел реверсионными голосами и никак не хотел встраиваться в логическую цепочку.       — Вам в группе не хватает хаотичности, — изрёк мелкий, усевшись на полу так, что конечности палками развалились по бокам от магнитофона.       — Нам все говорят, что тексты и так сложные, — я скрестил ноги и с тихим хлопком приземлился на задницу рядом с ним.       — Так я не про тексты, а про саму музыку. У вас партии выучены наизусть, а учить там и нечего. Слушай.       Перестав шуршать, музыка внезапно взвизгнула и зашлась какими-то кубинскими мотивами. Сальса или румба — отличать я их не умел, но ритм и, в принципе, звучание говорили сами за себя.       Прошла где-то минута, Мартина уже успела заскочить в комнату и поставить на ящик телевизора тарелку с начос, а ритмы плясок всё не утихали.       — И что? Ты хочешь, чтобы мы что-то похожее делали? — я уставился по-тупому, понимая, что, может, это пиво мешает соображать. Смешивает чувства и пенит, пенит.       Он закатил глаза. Вот сейчас ты откинешься?       — Идиот, ты слышишь, как инструменты не в такт друг другу играют, а обгоняют друг друга или тормозят?       Я навострился, даже чуть придвинулся к колонке, соорудив на лице сосредоточенность и внимательность.       — Вроде понял.       Малыш удовлетворённо кивнул и, повозившись, запустил уже другой диск.       — А теперь это.

***

      Он препарировал меня нескончаемым потоком сравнений, призывов к тишине, внимательности и блядскими синкопами, которые, как мне кажется, отложились у меня вплоть до разложения серого под костью. Лысый коршун деловито пощёлкивал пальцами в такт, отбивал мне кулаком висок, чтобы я не заснул, и представлял из себя натурального препода.       Мартина тут выступала — вступала на особо яростных моих воплях — в качестве злорадствующей одноклассницы. Приносила ещё еды и, смеясь, пропадала снова.       Мы с ним сидели практически впритык, колено под локтем и наоборот. Запах Эля с такой близости ощущался физически — влажный утробный привкус асфальта и травяной сладковатый. Так тут подростки из многоэтажек пахнут.       А ты на каком этаже, малец? Пойдём катать в баскетбол после уроков.       Вспомнилась парта в средних классах, под которой не помещались коленки, а по бокам щербатого дерева были разной формы и длины члены.       Положить и на это тоже, что ли?       — Я для тебя это делаю, так что заткнулся, — Малыш поднял на меня взгляд из-под бровей и принялся сворачивать свою аудиосистему. Концерт не по заявкам, а по расписанию.       — Ты каждому в группе это на ухо шепнул или только мне?       Подколки на него действовали, как транквилизаторы на труп. Но понял я это не сразу.       — Пепел. Ты — фронтмен. От тебя все будут плясать.       Потом он шмыгнул, явно старательно сдерживая себя, чтобы не сплюнуть на пол.       — Говорю это только тебе.       Мне. Тебе. А я тебе что?       — Оставайся, уже почти два, ничего не ходит уже.       — Я пешком.       — Пешком на кухню. Давай, пока я добрый. Марти-ин! — ору в изрезанный тенями потолок. — Дай подушку из шкафа и плед!

***

      Малыш сложился острым — градусов тридцать — углом на диване, что стоял рядом с раковиной. Вечно текущая тягучими каплями вода по ночам напрягала слух, но его, кажется, это вообще не заботило. Бритый затылок ворочался ровно с минуту, а затем замер, темнея пропадающей за воротом ложбинкой.       Я дебилом стоял в проёме и пытался понять по движению плеча. Живой он? Дышит?       Мама, можно мы потом вместе останемся на ночёвку?       Уже.       — Вы прикольно смотритесь вместе, — раздался голос у меня под мышкой, когда уже лежал в темноте и у себя в убежище.       — Что?       — Будто сто лет дружите, а по факту…       — А. Пару месяцев он с нами тусуется, — я затушил хабец и стрельнул им в открытое окно.       — Ну вот.       — Вот?       — Он отлично влился в компанию. Не потеряйте его, — она сонно потянулась и отвернулась к стене, мазнув по мне запахом шампуня.       Вот её дыхание я слышал, даже и спину рассматривать не надо.       Не потеряйте. Не потеряй. Ты.