Тело

Я не верю, что я счастлив, потому что это не так. Я не помню, где мы вместе, потому что это пустяк. (Почти Счастье)

      Больше ничего не было. Пустота в башке и звенящее похмелье.       Он не выпал из поля зрения, не ушёл на поле боя безвозвратно. Малыш привычно нарисовался на следующей нашей попойке, где мы сели обсуждать, как будем сводить альбом и в каком порядке. А я привычно посасывал пиво и мусолил в голове его блестящие глаза и широкий рот.       — Не, про петлю и это вот всё киньте лучше где-то в середину. Начинать и заканчивать подобным не нужно, — Эль слегка покачивался на моём диване, редко, но метко выдавая полезные слагаемые.       — А вчера как отыграли, норм? — Пирс шумно зачавкал куском пиццы и капнул жиром себе на футболку. Свинота, даже не заметил.       Малыш пару секунд молчал, глядя на этот островок безобразия на ткани, а затем покивал.       — Пойдёт. Только незачем так орать.       И посмотрел уже на меня.       Трос, на котором я всё это время висел, слегка заскрипел, но выдержал. Я сглотнул, вовремя приложившись к бутылке, и рвано кивнул. Можно ли палиться ещё сильнее? Вряд ли. Был бы здесь Кайл — он бы точно начал докапываться.       Закончили с обсуждением к ночи, обоюдное решение развалиться у меня тоже было единогласным — этим махинам особо не было разницы, где валяться ближайшие шесть часов, хоть на полу на кухне, хоть на полу в комнате.       Малыш, оглядев минное поле из быстро захрапевших тел, покачал головой и ночевать любезно отказался. Мартина, маячившая в ванной, понимающе кивнула и снова скрылась, дёрнув щеколдой. Почему я не могу тоже так сделать? Щелчок, и всё — ты спокоен и трезв.       Я нагнал его уже на лестнице, подхватив рукой за выпирающую пустым пространством куртку и с силой потянув на себя. Сопротивления не последовало, его совиные глаза снова были в зоне досягаемости. Правда теперь, стоя на пару ступеней ниже, он доставал мне только до яиц.       Постояли так пару секунд, я даже мог слышать, как он перемалывает жвачку у себя в пасти.       — Ты хочешь поговорить насчёт вчерашнего? — он учтиво помог мне просверлить висок с одной стороны. Вторая сторона твоя, дружок, трепанацию сам заканчивай.       — Да. Зачем?       — Мне казалось, ты не так уж и против.       — Да, но не когда ты еле соображаешь.       — Я всё понимал, — добавил он, чуть опустив голову и теперь смотря на меня исподлобья. — И всё помню.       Я встал на ступеньку ниже, всё так же не уравнивая наши шансы, но делая их похожими на реальную жизнь. Эль задрал голову повыше, щурясь на меня и не двигаясь — я ему весь потолок закрыл.       Тупиковая ситуация. Этому-то чё, он под наркотой вечно, а вчера особенно. Это мне пьянство алиби не строит.       Где-то сверху грохнула попсовая электроника, от которой слегка затряслись перила. Малыш, не двигая головой, перевёл глаза туда, откуда шёл звук. Вышло жутковато.       — Не твои.       Звук слегка поубавился, а затем послышался громкий шепот Мартины:       — Всё хорошо?       Я впервые не рад был её слышать. Не видел, стоя спиной, но повернись — ощерился бы.       — Да, порядок, я через мину…       — Ты сейчас, — Эль словно сбросил ледяную корку, из-за которой до этого неподвижно стоял передо мной, и, скользнув вниз, пропал в темноте нижних этажей. — Ещё увидимся!       На каком ты этаже, друг? Когда пойдём уже снова играть?

***

      Я не знал, как к нему подступиться. Не сказать, что мне это сильно было нужно, что я изнывал, тёк слюной и кончал при виде него. Меня в принципе в этой жизни мало что заботило больше, чем я сам. Я, мне, моё, моим. Ни нашим, ни вашим.       Но что-то всё-таки к нему тянуло. Неотвратимо. Отвратительно. Притягательная мерзость.       Судьба сама дала мне остыть, облила холодной вечной занятостью в виде подработки и участившихся концертов. И как только начало теплеть, Малыш стал пропадать чаще. Приходил все такой же привычно избитый, но накачанный вдвойне. А я, перекатывая в ладонях микрофон, смотрел на его подбитые глаза, на щербатые от корок колени в прорезях джинсов, на сбитые костяшки на руках. И это притягивало куда сильнее, чем его блядские глаза, которыми он меня иногда сканировал. Хотя и они тоже.       В груди теснилось что-то, ворочалось, скребло это пресловутое «только я». Но всё никак не трескалось и не проливалось действиями.       Оба держали дистанцию, принюхиваясь. От него вечно несло бензином и холодом, даже когда в помещении было тепло, от меня — по́том и пивом. Достойная двойка, пиздатый коктейль.       При этом со стороны казалось, что мы хорошо притёрлись друг к другу и плотно подружились. Плотное общение на расстоянии вытянутой руки.

***

      — Откуда у тебя вся эта роспись на теле? — я всё-таки не выдержал и задал тот вопрос, который уже столько времени витал между всеми нами. — Если тебя кто-то топит, ты дай знать.       — Кайл то же самое мне впаривал, Пепел, — Малыш внимательно смотрел на меня, не мигая, полулёжа на кресле с потёртой обивкой. Ноги длинными рельсами спадали по бокам подлокотника — открытая книжка с драными страницами.       Мартины опять на моей площади не было. Она вообще подозрительно редко стала появляться в поле зрения. А мне катастрофически плевать было на это. Девичья ли это проверка на вшивость, или просто усталость, — побоку.       — Тогда что с тобой? Твой пьяный отчим так тебя отчитывает за плохие отметки в школе? — предположение было и правда идиотское. Эль хмыкнул, оценив шутку, и замолк, словно выжидая, что́ я ещё скажу.       Раз шутка была оценена, значит, предположение прошло мимо. Оставалась ещё одна догадка, которую я практически сразу отмёл. Но теперь она казалась куда более логичной.       — Слушай, я, может, выгляжу не очень грозно и не как защитник, но если тебя, ну… — пришлось замяться и подумать, как поудобнее изложить догадку и не шибануть лишнего. — Если тебя принуждают там…       — Стоп. Ты думаешь, меня насильно ебут в свободное от вашей музыки время?       — А что ещё можно подумать на всё это?       — Да ты с ума, что ли, сошёл? — он разинул рот в огромной усмешке и сощурился. Его гримасы порой выглядели страшно.       Видимо, всё-таки не насилуют.       — Я в подпольных боях участвую. Так что успокойся, Рэмбо.       Я наколол на нож огромный шмат лука и резко развернулся к нему. Перед глазами неуклюже завозились сцены из фильмов с Жан-Клодом и крутые парни с огромной мышечной массой. А еще кубик Рубика собрался по цветам — куда, почему и зачем.       — Я думал, там не такие, как ты, участвуют.       — А какой я? — он с любопытством вскинул бровь и приподнялся на локтях. Словно сам не понимает, что на костяной мешок похож.       — Ну… — я затупил, потянув длинную «у-у-у» и, скинув кусок овоща в сковороду, почесал остриём висок. — Ты разве по телосложению подходишь под такие мероприятия?       — Более чем, там и более тощие мужики есть. Я тебя удивлю, — он согнулся листом, и, встав, подошёл ко мне и принялся перемешивать уже начавшую углить картошку, — но я довольно часто побеждаю.       — Банчишь ты тоже там?       — Я не торгую сейчас, — он качнул шеей, проступили острые позвонки, где-то там ниже я на секунду заметил синяк. — Но поначалу я там потому и торчал — всегда есть, кому сбыть. Потом втянулся.       Я мысленно обрисовал картину, где голый по пояс Эль скачет по импровизированному рингу и отвешивает такому же жилистому пареньку по лицу и по животу. Малышу тоже прилетает, но он бьётся как зверёк, «до смерти».       — Что, мысленно ржёшь, насколько это тупо? — он заметил, как я задумчиво рассматриваю потолок.       — Не-а, пытаюсь понять, какой у тебя стиль боя.       Малыш вывернул весь и посмотрел на меня с совершенно нетипичным для него изумлением.       — Ну-ка?       — Ты наверняка кусаешься.       — Что, и всё?       — Пока да.       — Да пошёл ты.       Оба заржали в голос.       Тогда, на кухне, под уже воняющую гарью картошку и лук, мы ухватили друг друга за затылки и пососались уже нормально. Плотное общение сократилось в разы, мои руки честно оказались на его ребрах. Они у него, оказывается, тоже дёргались.