Тело

Подарила мне мама однажды жизнь, но забыла в нагрузку додать ума. (Саша Кладбище)

      В первые несколько дней он даже не просил запирать себя в комнате. Мы вместе курили, высунувшись из окна и махая косяками проходящим мимо глазастым, смотрели телек, даже попытались потрахаться. Не встал у обоих.       Эль постоянно водил плечами, складывая их в единый пласт на спине, морщился и сглатывал, но терпел.       На пятое утро из комнаты он не вышел и грохнул щеколдой. Я в ответ задвинул щеколду со своей стороны.       Шея у меня ныла нещадно. Стоять, упираясь ладонями о дно ванны, и ждать, когда там уже Эль закончит, — пытка.       — Ну?       — Не мешай.       — Ты чё там, узоры, что ли вырисовываешь, я не понимаю? — теперь начала ныть ещё и поясница. Распрямиться не было возможности — весь пол залило бы густой красной жижей. — Пару раз мазнул, и готово.       — Это ты думаешь, что готово, а твои фанатки должны смотреть на твои волосы и хотеть зарыться в них лицом и руками.       — Какие фанатки?       — Так будущие. Пока ты выглядишь, как чмо нечёсанное, никто к тебе в штаны залезть не захочет.       — Э! — я вцепился в бортики ванной и собрался уже уйти отсюда.       — Да стой ты! — он увесисто саданул меня рукой по хребту, заставляя снова вернуться в положение стола. Йога для начинающих.       Идея о том, чтобы попросить Малыша меня покрасить, уже давно перестала меня радовать. Недоделанный скинхед ювелирно возился сначала ножницами и машинкой, а затем что-то такое замутил с краской, что она даже вонять стала меньше обычного.       Я сосредоточенно разглядывал свои растопыренные пальцы — красная мазня заползла под облупленный лак на ногтях и явно осталась там навечно.       — Слушай, Малыш, — краска потекла по виску, и я зажмурился, боясь, что она затечёт в глаз. — А на кой-мне фанатки, когда есть ты, весь такой распрекрасный и мною вдохновлённый?       — Это я сейчас Рэя Чарльза, что ли, крашу? Я с него только и фанатею.       — Я для него всё-таки слишком волосат.       Эль фыркнул, отплёвываясь от чего-то, и продолжил.       — Но соглашусь, вид передо мной неплохой. Первые ряды, — он провел пальцами мне по лопаткам и поехал дальше, проводя сухими (когда только успел вытереть?) подушечками по позвонкам — траектория была кривая, всё время вихляла и завивалась. Остановился он только на моей заднице, нажал на копчик и с силой хлопнул по ягодице.       Из-за тугой джинсы звук вышел надсадно-громким.       — В фанзоне исполнителей не лапать!       — Да всё-всё, наклоняйся обратно, звезда наша.       Я слышал, как он постанывает. Тихо, явно в подушку. И не было в этом никакого эротизма, лишь чистая жалость к себе и ко всему миру.       Потом он плакал, часто-часто шмыгая и проклиная каждую свою клетку. И клетку, в которой сидел. Я либо занимался тем, что подпирал дверь спиной, либо пытался отвлечься — куда-то звонил и имитировал серьёзность.       Кайл в трубке воспринял мой напускной оптимизм как вызов:       — Что произошло? Я к тебе копов вызову, если не объяснишь, — на том конце орали сигналки и люди.       — Мужик, пожалуйста, — я на секунду зажмурился, услышав, как Малыш особо громко всхрапнул. — Мне нужно отсидеться. И Малышу тоже.       — Что с ним? Что с вами обоими?       Я оторвал трубку от лица и пару мгновений наитупейше в неё пялился.       — Наркота, Кайл. Я его пасу. Если долго не буду выходить на связь — приезжай, и сам будешь помогать.       — Да не убьёт же он тебя, Бутч, — Кайл замолчал, затягиваясь и выдыхая в самый динамик. — Держись. И его держи. У меня Элис слезала, я знаю, что это такое.       — Бывай.       На второй неделе он взвыл, а я покрылся ледяным потом от того, насколько мне страшно может быть за человека.       — С каких пор это считается едой, позволь узнать? — он по-змеиному обдавал меня шутливым ядом и послушно натирал сыр.       — С тех самых, как я попробовал твою стряпню. Нормальный человек с таким питанием сдох бы давно, а ты ишь — даже жилистый! — мои пальцы сомкнулись на его пупке и попытались ухватить хотя бы кусочек кожи.       — Меньше болтай и больше следи за плитой своей. Сожжёшь мясо — я голые овощи с сыром отказываюсь есть.       Несмотря на напускной скептицизм, готовкой он увлёкся. Поначалу гудел мне на ухо, но потом втянулся и даже, кажется, подсел. Нож стабильно стучал либо по деревянной доске, либо промахивался по столешнице, а сам Эль снова настукивал языком по зубам только ему известный мотив.       Мне хотелось его трогать. Мять, вжимать, гладить, спуститься от кадыка к коленям и ткнуться носом в щиколотку. Не пресмыкаться, а… дать. Показать, чего он сто́ит. Своим одним существованием сто́ит.       Когда я поцеловал его в ухо, нож тут же полетел на пол, мне залетело лбом в носовую перегородку, а Малыш заорал, вляпавшись в раскалённое масло.       На пару мы вякнули матом, а потом я вновь поцеловал его, взваливая уже на себя.       Через час привезли заказанную пиццу, и разложились мы прямо там же, на кухне       Он вопил истошно, молотя руками по всему, что попадется в зону досягаемости — пол, матрас, меня, мои руки, что держали крепко, но физически не могли завязать его в морской узел и заставить уснуть. Опустить на тёмное тихое дно и дать передышку.       Я пихал Малышу в рот анальгетики, трясущимися руками, без замаха, колол ему в бедро, где и так уже плыли бензиновые разводы. Голой кожей, что касалось его тела, я чувствовал, как его ломает, выкорчёвывает из привычной, не-полной боли среды. Эль орал, что у него судороги чуть ли не в языке и пальцах, а я ловил его, крыл собой и уверял:       — Тебе кажется, Малыш. Слышишь, все пройдёт, оно скоро всё уйдёт. Будешь так же бегать на репетиции наши. Мой малыш.       Держал его у себя на коленях, стараясь не двигаться и давя в себе то, что подкатывало — порочное, жалеющее и сожалеющее обо всем. А Малыш ревел в голос, трясся и умолял меня отпустить его и дать.       — Всего разок, миленький, я точно сразу же всё заново начну, да? Да? — шептал мне в мокрое плечо, размазывая губами слюни и сопли. — Ну пусти, я мигом…       Сквозь сон, пока я спал и ловил пьяные вертолёты, но недостаточно глубоко, чтобы не услышать:       — Я как можно дольше не хочу с тобой прощаться, Пепел.       В конце второй недели он изжил себя и затих, лишь иногда кувыркаясь в мнимых припадках, прижимая к подбородку то одно колено, то другое. Я просовывал башку между дверью и светлым миром, тихо дыша и стараясь не нарушать тот мимолётный баланс, который он сам ловил. Лопатки будто раздробили хребет и сжались в его теле так, словно там нет мяса. Черты и вся кожа на лице смешались в серый коктейль, источая не то дикую усталость, не то стойкое желание умереть. Эль глянул исподлобья, когда я подошёл ближе к нему, сидящему на полу возле тумбы. Зрачки миллиметрового диаметра заметались по мне от прорезей на коленках до макушки.       Честно уселся перед ним, подтянув джинсы и поведя плечами. Как к ребенку чужому стараюсь подкатить — неумело и боязливо.       — Как ты себя чувствуешь?       — Выпусти меня.       — Как твои судороги? Поменьше? — я потянулся и провёл пальцем по его липкому лбу. — Как голова?       — Болит и трещит, сука. Выпусти, Пепел. Я за себя не ручаюсь.       Всё внутри на секунду сжалось и вновь продолжило свой ход.       — Ты сам меня просил тебя не выпускать, помнишь?       — Я был не в себе.       — Ты сейчас не в себе.       — Завались, блядь! — он качнулся от стены и всем весом навалился на меня, отталкивая. — Проклинаю тебя, сука! На хуй связался вообще, лучше бы сдох в подворотне!       — Я или ты? — я поднялся с насиженного места и отступил к двери. Тут без толку было говорить.       Малыш вновь уставился на меня, словно действительно прикидывал, кому лучше подохнуть.       — Оба-а-а-а! — на последней ноте он уже не стеснялся и кричал в голос, хватаясь пальцами за виски и скребя ногтями.       А я звонко и чётко понял, что не вывезу, если он всерьёз решит сбежать. Щеколда хлипкая, дверной замок тоже.       Нужно было всё-таки вызванивать Крысу или пацанов. Просить чисто присесть рядом и держать по возможности. Либо пускай принесут эту блядскую дозу, которую он так неистово просил. Может, действительно будет легче.       Гудки в трубке были долгие — девица словно специально тянула резину. А я постукивал костяшками пальцев о столик и бездумно пялился на стоящую рядом жестяную банку с ручками и карандашами. Зачем-то там были ещё какие-то куски пластика и даже вязальная спица. Мартина, что ли, любила это дело? Такой только в зубах ковыряться.       Малыш подошел сзади неслышно, хотя в его состоянии вряд ли способен был красться. И тем не менее.       — Я не знаю, может, ты посмотришь приедешь, ка… Ты чего тут? — я обернулся на Эля, дышащего мне в плечо. Ткнул кулаком в грудь и мягко добавил: — Иди в комнату. Я тоже сейчас приду, честно.       И — честно — не понял, каким образом он оказался сбоку от меня. Не помню даже, как мы успели перекинуться ещё парой фраз, его обвинений в мой адрес. Но что я увидел точно, так это его побелевшее взбешённое лицо. Что-то звякнуло. Рука, которую он чуть ли не из-за спины завёл и выбросил на меня, полетела в лицо. Что-то блеснуло.       Всё поплыло. Так, что я отшатнулся и подавился воздухом.       Тёмная пелена потекла сначала сверху, заливая почему-то только левый глаз, а затем окрасилась в багровый, пузырящийся и оттеняющий половину комнаты.       А потом я почувствовал.       Боль.       Инородность того, что было у меня в глазу.       Темноту, словно свет рубанули.       Дикий страх. Свой, когда по пальцам потекло.       И жуткий вскрик Малыша, хватающегося за лицо и закрывающегося от того, что видит. Будто животное загнанное. В руках он держал заляпанную трубку и что-то орал в неё, сипя и утирая нос.       Ну ты чего, маленький?       Падая и теряя сознание, я всё-таки старался не упасть лицом вниз. Ещё и харю разбить?

Спи, наблюдай, Бог не хранит звёзд своих, а тебя и подавно. (Гр. Полухутенко)