Чёрная весна
6 октября 2018 г., 11:47
Все слои размокли. Все слова истлели. Всё как у людей. (Е.Летов)
Белый потолок больницы я заглядел до дыр, с каждым днем замечая всё новые трещины и сколы штукатурки. И либо так оно и было, либо меня и второй глаз начал подводить. Поначалу я вообще не соображал, что происходит: надо мной возились врачи, попеременно заглядывая в рожу, потом всё вырубилось, а потом стало ещё противнее. Перевязки проводились чуть ли не каждый час, марля липла к щеке и с чавканьем отходила от того, что было на месте глазницы. — Проникающее ранение склеры — дело такое. Ещё и с выпадением хрусталика… — врач с жидкой бородёнкой порхал надо мной и скрежетал перчатками. — Часто такое случается, особенно у молодых людей, таких… — Каких? — я чуть приподнял голову и тут же завалился обратно. — Ну знаете, развесёлый и шебутной образ жизни приводит иногда к таким вот последствиям. Он мигнул глазами под стёклами-лупами и принялся отдирать повязку. — Да ты прошаренный, дед. Я злобно хмыкнул и дёрнул плечами под тонким одеялком. Раздражал он меня, надо было переключиться на другое. Да не на что. Я категорически запретил себе анализировать, что произошло, по какой причине и кто виноват. Не потому что жалел Малыша или одобрительно относился к его действиям, а просто чтобы не съедать себя. Сжирать догадками и спицу эту уже в горло пихать, драть трахею и давиться. На хуй всё.***
За окном топил дождь, прогнозы были туманные. Медсестричка с медвежатником на халате обтекаемо говорила, что есть шанс на неполную потерю зрения, но при этом так опускала глаза, что я только сглатывал. Экзекуция длилась две недели. За это время ко мне повваливались все знакомые и уже успевшие забыться приятели. И даже мать приехала с другой части Нью-Йорка, причитая, какое метро грязное. Постояла надо мной, курящим в окно, повздыхала и завела в своей привычной манере (я отвык слышать её вживую, и отсутствие телефонных помех сбивало с толку): — Я говорила, что вся эта ночная жизнь до добра не доведёт, Бутч. Но ты вечно всё поперёк. — Чай не язык отрезали. — Ты их видел? Какие? Чёрные? — Да откуда мне знать. Подворотня тёмная, там не увидишь вообще. — Всё равно заявление надо написать в полицию, а вдруг ещё такие будут? — Я всё сделаю, не переживай, ма.***
Вертя перед зеркалом посеревшим лицом, я то и дело отводил назад жирные, всё больничное время немытые волосы, стараясь максимально разглядеть отражение. Левый глаз и всё на несколько дюймов выше и ниже было опухшим, где красноватым, где синеватым. — Закройте правый глаз, мистер Бронсон. Послушал и послушался. — Видите что-нибудь? Отёк ещё сойдёт, возможно, бу… — Пятна. Цветные. Зеркало серое, позади всё белое и тряпка зелёная там где-то. Послышался вздох. — Открывайте оба. Ликования или разочарования никакого во мне не наступило. Всё замерло в едином мерном течении. Мне всунули какие-то рецепты, где виднелись знакомые начертания антибиотиков — «это вам от заражения, иначе может случиться симпатическое воспаление» — «что?» — «приведёт к потере даже здорового глаза» — «а». Дальше что-то гормональное, витамины и всякие расписания о том, что можно, а что нельзя. Словно диплом о выпуске получил. Кайл встретил буквально на ступеньках больницы. Обнял крепко, молотя ладонью по хребту и прижимаясь так тесно, что на секунду стало жарко. Потом отстранился, придерживая за плечи, и посмотрел на повязку. — Красавец, ну. Мы шли по улицам чуть ли не в обнимку. Он травил байки о том, как отмазывался от предстоящих концертов, как ревел в голос от негодования Пирс, который в принципе не отличился эмоциональным спектром, как мои фанатки подходили к ним в барах и спрашивали, где «милашка с иглами». Избегали только одного человека. На подходе к моему дому Кайл всё-таки матюгнулся под нос и уже спокойнее добавил: — Каждый раз прохожу мимо и жду, что он тут будет сидеть и псиной ждать тебя. — Он хоть звонил? — Ни разу, Бутч. Подох от передоза, видать. Либо умотал, боясь, что ты заяву накатаешь. Накатал бы? Я покрутил шеей, разминаясь и, скосив глаз, с замаха пнул стоящую рядом мусорку. Бомжара позади неё всхлипнул и откатился подальше. А я продолжил отбивать её берцем, вдавливая мягкий металл в бетон. В конце уже просто схватил и швырнул в краснеющую кирпичом стену. Вокруг валялись окурки, ошмётки, кости и пакеты. Я стоял среди всей этой вони и улыбался страшно и полоумно. Под повязкой взмокло. — Не знаю, Кайл. Я ничего не хочу об этом знать.***
Дома я, без крепкого плеча Кайла, весь вечер натыкался на косяки и не мог рассчитать расстояние от одного предмета до другого. Было всё время темно и совершенно некомфортно. И казалось это сном, затянувшимся и бестолковым, ничего не значащим. Посреди ночи на хату свалилась вся банда — каждый норовил схватить покрепче, поскрести ногтями по черепу, промять кости. Орали, смеялись и звенели принесенным алкоголем. — А тебе пить-то можно, пират? — Вулкан оторвался от кривого разливания по стопкам. — Да я немного, честно. Так и запили. Глухо, беспробудно и чёрно. Чёрная весна.
