В белом цвете

      Ночь прошла. Ужасная ночь. Тирион таскал к ней вино и спрашивал, хорошо ли ей. Но ей не было хорошо, пусть она и отвечала, как подобает; ей было очень больно, он что-то разворотил в ней, что-то невозвратимо испортил. И она хотела, чтобы его не было здесь, чтобы его вообще не было. Она взглянула в зеркало — растрёпанные волосы, воспалённые глаза, нежные губы потрескались. Что он с ней сделал?.. Кровавую простынь пронесли по улицам и вывесили над воротами, как знамя: любуйтесь, Альба Остлер отдала свою девственность Ланнистеру! Ей хотелось порвать это полотно позора, яркое свидетельство поражения.       Торжественный завтрак устроили там же, где они пировали вчера — в Великом Чертоге. Альба и Тирион сидели во главе стола, справа находилась семья жениха, слева — семья невесты. Она сжимала и разжимала слабые ноги, пытаясь унять тупую ноющую боль, и зло поглядывала на тех мужчин, которые вчера снимали с неё одежду. Более всех был омерзителен король: во время пира он уединился с какой-то служанкой, а после, во время провожания, повесил Альбу на своё плечо и оглаживал её бёдра. Под дверью опочивальни он кричал громче всех: «Карлик! Оседлай эту кобылку». И все вторили ему и смеялись: «Карлик на кобылке!» Ни его красота, ни мощь и стать не извиняли его перед нею: мерзкий, мерзкий похабник! — Миледи, если вы хотите, мы уйдём, — Тирион смотрел на неё, как побитая собака. — Вам плохо? — и подлил вина. — Нет, милорд, не беспокойтесь, — но чашу она приняла и сделала скупой глоток. Её мучили жажда и голод, но только она начинала жевать какой-нибудь кусочек, тут же чувствовала упадок сил и тошноту. Он взял её за руку, Альба напряглась от этого чуждого прикосновения, внутри разгорелось сопротивление: — Я теперь ваш муж — сердечно сказал он, — я для вас… только говорите, я постараюсь. Слышите?       «Только этот день», — подумала Альба, сморщив лицо. Ей нужно прожить только этот день, и всё будет хорошо.       Но за тем днём пришёл другой, за днём — неделя. Почти через луну Остлеры покинули Утёс, прощаться с ними было горестно. Отец был недоволен, что здесь его держали ниже жены, но чего он ожидал? Он всего лишь потомок конюха из довольно молодого андальского рода, а Алис Марбранд — это Алис Марбранд, кузина лорда Тайвина, гордая дочь первых людей. Мать прижала её к груди и степенно поцеловала лоб, так она скрывала свою боль. Джулия поделилась, что отец хочет для неё Станниса Баратеона; надежда его была смешна. Анджелина с мужем и сыном выехала раньше, она спешила быстрее в свой дом. Малыши сказали ей, что лорд Тирион добрый, хотя и маленький, от этого Альба улыбнулась. Албан с Бетани узнали, что ждут ребёнка; Альба была рада за них. Она всех крепко обняла и провожала повозку тоскливым взглядом, как брошенный ребёнок. — Ты несчастна? Мы можем гостить у них, когда ты пожелаешь, в любое время.       Этот Тирион! Иногда он говорил такой приятный вздор, что хотелось и поверить. По ночам она с интересом слушала и про драконов, и про рыцарей, и про королей, даже задавала вопросы, он рассказывал намного интереснее, чем мейстер, от которого она частенько сбегала в сад и взбиралась на дерево или пряталась в кустах: то-то развлечение! Но рассказ заканчивался, и Тирион целовал её и хотел её, а она исполняла свой долг и была послушна. А потом, когда он уже спал, удовлетворённый и обессиленный, она смотрела в потолок и чувствовала зияющую пустоту в груди. Боли больше не было, чресла её уже привычно принимали его, потому у неё не было повода отказывать; можно отказывать мужу только в самом крайнем случае, так говорили и мама, и септа. В остальном он всегда в своём праве, удел женщины — подчинение. Но что-то злило невыносимо и иногда она думала, что ненавидит его. Пожалуйста, оставь меня в покое, — думала она, — я ничего не хочу, только к маме, чтобы она меня обняла. — Ты очень красивая, — сказал он после очередного соития; что-то невообразимое было в лице его, и он прижался, прикрыв разномастные глаза, — Ты прекрасна… твоё лицо, твоё тело, твоё всё, — и целовал её пальцы, потом щекою приластился к ладони, как щеночек, и готов был скулить от чего-то, что творилось у него на сердце. Он был совсем мальчиком.       Что с ним? Альба знала, что не красавица: ей достались отцовские рыбьи глаза, нос был широковат для девочки, передние зубы были крупными и между ними была щербинка. Она поулыбалась, как ей должно было делать, и он заснул, и она вновь смотрела в потолок. Тирион, навероное, заболел. Вот, правда, жар на лбу, испаринка, схватился за неё, будто в агоническом припадке. Ей захотелось его ударить.       Король же вообще уехал раньше всех; наверное и такому человеку, как Роберт Баратеон неуютно развратничать в отчем доме жены. Зато осталась королева с сыном, с нею сир Джейме и сир Мендон. Малыш Джоффри был очарователен, Альбе нравилось нянчиться с ним, у него были сладкие щёчки и прелестная улыбка. Были здесь и другие малыши: малютка Лансель, новорожденный Тион, кроха Тирек, близнецы Мартин и Виллем. В начале пятого месяца Джейн родила мальчика, которого назвали Тайвином Фреем. Боги, одни мальчишки! И все как один золотые, кроме Тиона и Тайвина, те были темноволосы в Фреев. Серсея была добра, Дженна помогала Альбе освоиться, Джейн вовсю увлеклась своим первым материнством, кузина Дарлесса скорбела о муже и нашла утешение в сыне. Однажды Альба зашла в детскую, в которой они все резвились, и просто легла, а они вокруг ползали, играли, прыгали, кричали — почти как дома. Её нашел там Тирион.       Она бросила в него деревянной лошадкой. — Эй! За что?! — Просто так, — она зло раздувала ноздри и тяжело дышала. Почему она даже здесь не может быть в покое? Если бы она не была так зла, то испугалась бы своего поступка: шутка ли, задеть как-то лорда, сына самого Тайвина Ланнистера. Он сел рядом, сунул ей в руки лошадку: — Это ты.       Альба захотела выбить эту несчастную игрушку и резко махнула рукой, Тирион схватил её за запястья — откуда в нём столько силы? И они упали навзничь в борьбе. — Уйди от меня, оставь меня, я тебя ненавижу! — закричала она. — Я тебя ненавижу! — и зарыдала.       Когда она успокоилась, он подал ей руку и помог встать. Рядом ревел малыш Джоффри, Альба взяла его на руки и покачивала, утешая, поцеловала в обе сладкие щёчки и уложила в кроватку. Очень красивый малыш. — Если ты хочешь, я больше не притронусь к тебе, — голос Тириона был хриплый, будто это у него только что был истерический припадок, а не у неё. Она молчала, глупо уставившись на него: правда, она имела это право? — Ты можешь делать что хочешь, — ответила. Ей было страшно, что об этом узнает лорд Тайвин, наверное её высекут за такое, ведь он всесилен, а она ничто… Может её семью постигнет участь Рейнов из Кастамаре? Эллин Рейн тоже была непослушной невесткой одного лорда Ланнистера. — Я хочу… — его уродливое лицо исказила боль, и он вышел.       Больше он не приходил в её спальню, не было ни сказок, ни объятий, но не было и супружеского долга. Несмотря на это, пустое гляденье в потолок осталось, к тому прибавился холод и ужас того, что теперь она всё равно, что отверженная жена. Они виделись на завтраках, собиравших всё обширное львиное семейство, о чём-то говорили иногда, были вежливы и даже улыбчивы. Она помогала леди Дженне с расчётами, потому что хорошо понимала математику, а та бывало ленилась и поручала ей это нудное дело. Меры ткани на новые платья и дублеты, количество луковиц и морковки на неделю прокорма, что-то ещё столь бытовое заняло её жизнь. Спокойствие и умеренность однако омрачалось внезапно частой тошнотой в последние дни.       Шестого месяца её лунная кровь не пришла. После недели размышлений, она наконец позвала мейстера, подтвердившего её догадки: она носит дитя. Тирион нерешительно обнял её, она позволила себе ответить на его робкое объятие крепким сжатием рук. Посмотрела на него с нежностью — он очень добр к ней и скоро у них будет что-то общее, кроме этого принудительного брака. Какой же он мальчик, они ведь оба ещё дети, — подумала она — четырнадцать и пятнадцать лет, это так мало, когда многие лорды живут до семидесяти, а леди и того больше, если их не забирают война и роды. И почему она так жестока с ним? Но она не хочет принуждать себя ради доброты, о, нет, только не принуждение… Она росла как травинка, ни мейстер, ни септа не были ей наказом, разве что отец, чьё редкое слово было законом. И как травинка, порою сминаясь, всё равно выпрямлялась. — Я не ненавижу тебя, — шепнула она, — прости.       Этого хватило на то, чтобы он приходил к ней и они говорили друг с другом. Она рассказывала про своё счастливое детство, полное сирени, про своих сестёр, про их огромную конюшню, о, а ведь лошади это такое дорогое удовольствие! И как они как-то пытались оседлать жеребёнка и запугали бедняжку до смерти, как отец на руках держал это тельце и всем было безумно жаль, а их с Джулией даже не стали наказывать, сказав, что они сами себя наказали. Тирион рассказывал про своих дядюшек, про Джейме, самого лучшего брата во всех Семи Королевствах. Альба старалась не замечать, как порой его ломало от желания. В целом, они вели беззаботную жизнь, вместе играли, и она узнавала своего мужа лучше и лучше, он становился её близким, возможно, ближайшим другом.       Тем временем её живот рос, мучила рвота, отступившая только в начале четвёртого месяца беременности, ребёнок уже вовсю толкался.