Don't give me a better chance at you

***

      — Поцелуй меня, — Чимин, заметно съежившись в плечах, смотрит исподлобья на недрогнувшее лицо Чонгука и ждет. Чего? Первого шага, наверное. Он выпрямляется, уже не распластавшись на коленях, и смотрит. Этот момент кажется ему вечным, потому что ни один мускул не изменился на лице парня. Чонгук так же заинтересованно всматривается в экран и слушает вполуха, потому что наряду с этим жует громко хрустящие чипсы.       — Что? — удосужился повернуться на звук Чонгук, пока снова запихивает в рот еду. Его лицо в отсветах синего экрана кажется еще прекраснее и даже загадочнее. Чимин чувствует, как сердце чуть ли не выпрыгивает из грудной клетки, тело сковывает все больше накатывающими судорогами, и то ли это от волнения, то ли от страха, то ли от безразличия Чона. Пак выжидающе всматривается в изящные черты, идеальный профиль и трясущейся рукой почему-то хватается за сердце. Чувствует, как ритм сбивается, но поделать ничего не может. И не хочет так-то.       — Поцелуй меня, — повторяет Пак. Второй раз кажется ему еще более страшным.       — Да! — восклицает он и кидает мимолетный взгляд на Чимина, усаживаясь поудобнее на кровати. — Я тоже так подумал, — и, улыбнувшись, снова переводит взгляд на монитор.       Можно ли состояние Чимина посчитать за временную кому?       Он смотрит уже не влюбленно, скорей, вообще никак, будто выпадает на мгновение из реальности. Это типо да? Типо «на, целуй, я так-то давно ждал»?       — Чонгук, ты меня слышал? — решает уточнить он, ожидая, как бы он не пытался это отрицать, на положительный ответ. Ему бы вообще хотелось закончить этот разговор, зарыться в теплое одеяло и целый день размышлять о своем поведении и разбираться в себе. Или, в крайнем случае, учить теорию наступающего экзамена. Он приближается как-то тягуче, медленно, пытаясь найти подвох. Что Чон только что сказал? Или нет, не так. Что он имел ввиду?       — Да, говорю же, я тоже так подумал, — уже более устало повторяет Чон и поворачивается. Лицо Чимина оказывается слишком близко, слишком интимно. Темноволосый чувствует жар от его дыхания и по инерции опускает взгляд на губы. У Чимина они такие пухлые, словно кукольные, он ими еле слышно причмокивает и сжимает в тонкую линию. Гук ерзает на месте, помотав головой в разные стороны. — Т-там… же в фильме… ну, по сюжету же можно было догадаться, что он так скажет, — поясняет он, все еще надеясь, что слова, которые Чимин произнес ранее, все-таки относились именно к ужастику. Чонгук отстраняется, слишком громко сглотнув, и переводит дыхание.       — Чонгук, я не про него, — Пак взглядом указывает на экран и вновь приближается, оборвав все попытки Чонгука выбраться. Обстановка в комнате накаляется от учащенного дыхания обоих, от еще более напряженной тишины, прерываемой только звуками фильма. Чимин кажется сейчас слишком страшным, будто коснись его — разорвет на части, так еще и специально приближается. Расстояние от их лиц сужается до чертовых нескольких сантиметров. Чимин смотрит прямо, не отводя взгляда, в антрацитовые, угольно-черные глаза со светлыми бликами и восхищается. Когда он успел так сильно в них погрязнуть? В той первой встрече? Пак как-то несвойственно самому себе улыбается, успокаивающе-нежно ведет рукой от плеча к шее, касаясь только кончиками пальцев. Чонгука под ним трясет не меньше самого блондина, но последний, кажется, сумел совладать с собой.       — Чимин… — Чонгук, кажется, остальные слова, вроде как, говорит, но Пак разобрать, как бы не пытался, не может, поэтому спокойно пропускает их, не прекращая свою идиллию. Он приближает их лица и притягивает чужое за шею тонкими, короткими пальчиками к себе. Чонгук непроизвольно поддается, и через секунду его лоб уже утыкается в чиминов. Чонгуку чертовски жарко, так, что хочется плюнуть на все и просто закончить начатое Паком, а потом сбежать.       И это почему-то кажется ему идеальным планом.       Он не готов. Боится. Есть много оправданий. Они же всегда найдутся.       Знал бы Чонгук, что Чимин сейчас проживает наисчастливейшие минуты своей жизни, готов всех недоброжелателей простить, и вообще, для него время прекращает свое существование. Пак плотно обхватывает второй рукой изящную шею Чона и приближает свои губы слишком медленно, тягуче. Потом прикрывает глаза от приятного аромата, сводящего с ума, он, кажется, исходит из самого темноволосого. Парень почти чувствует этот сладковатый вкус губ и соленое послевкусие чипсов, как Чонгук резко толкает его, одарив злобным и растерянным взглядом.       — Чимин? — все, на что он способен. Чонгук изо всех сил старается потушить внутри разрывающее чувство и не хлестануть того по щеке, сдерживает себя. Жмурит на минуту глаза, приводя мысли в порядок, собирает трясущимися руками разбросанные вещи по кровати и, не сказав ни слова, отправляется в коридор. Чонгук больше не смотрит на него, ничего не говорит, и Чимин, кажется, готов тут же расплакаться, просить прощения, но чтоб Чонгук хоть что-то сказал бы, огрел его шлепком по жопе и одарил ехидной улыбкой. Хоть что-нибудь. Но Пак стоит, понуро опустив голову, и ждет, пока тот соберет вещи и уйдет. А что ему остается?       И Чонгук уходит, поспешно спускаясь по лестницам. Он даже не оглядывается, надевает черный капюшон толстовки и скрывается.       И Чимин не знает, что сейчас хуже. Сердце как-то слишком больно щиплет от неприятного осадка. Раньше такого не удавалось ощутить. Что ж, ощутил, радуйся.       Парень плетется на усталых ногах в сторону кухни, не желая больше заглядывать в ту комнату, и опускается на стул. Тот проваливается под его весом, и Чимин бы сейчас пошутил, что совсем стареньким стал, но что-то настроения совсем нет. Пак смотрит на настенные часы, что показывают ровно девять вечера. Какая жалость, что он так долго готовился, чтобы потом пятиминутным влечением все испортить. Чимин жмурится, нехотя вспоминая события прошлых минут, и вздыхает. Он отпивает холодной воды из графина, не открывая глаз, потому что непрошеные слезы все же норовят скатиться, и достает телефон из кармана.       Ни одного звонка от Чонгука, ни одного сообщения, ни одного голосового, даже смайла, что все хорошо. Потому что зачем врать. Сейчас далеко не хорошо. Пак снова смотрит на время — девять ноль пять. Что же оно так медленно тянется?       Он усаживается на стул, запрокинув ноги и обняв их, утыкается в образовавшуюся ямку лицом, высвобождает непрошенные эмоции.       Он же сам виноват, и Чонгук для него должен был быть не больше, чем тем, кем он восхищается, иначе говоря, кумиром, да когда все пошло не так?       Экзамены.       Точно, никаких чонгуков, скоро будет решаться его дальнейшая судьба, поэтому просрать ее никак нельзя. Чимин поднимается с насиженного места и плетется в темную комнату со все еще играющим фильмом, подходящим к концу. Он включает свет и устало улыбается. Зато это было лучшее, что когда-либо он испытал, стоит ли жалеть? Однозначно, нет, но совладать с эмоциями и драться с самим собой никак не получается. Наверное, Чимин просто слабак, и вообще, таких чонгуков в его долгой жизни будет еще миллион. Встретятся же?       Чимин заправляет кровать, пытаясь больше не чувствовать фантомно чужого дыхания и удушающего аромата шоколада. Невозможно уже.       — Блять! — Пак кидает подушку в противоположный угол комнаты и больше ничего не делает. Садится напротив монитора, открывает тетрадь и смотрит в пустоту с ручкой в руках. Изредка только замечая мокрые от слез капли на белых листах. Это вообще ведь неправильно, но, черт, как объяснить сердцу? Когда Чонгук стал чем-то большим? Как от него избавиться?       Чимин набирает сообщение, уже не заботясь о последствиях, и поспешно отправляет.       Чонгук, мы можем поговорить?       Ответ, на удивление, приходит почти мгновенно.       Чимин, ты издеваешься? Поговорить?! После этого ты хочешь поговорить? Я вот думаю, что все и так ясно.       Пугает даже не само сообщение, сколько точка в конце него. Она будто завершает не начатое. Чимин еще пытается что-то написать, но руки сами стирают незаконченное предложение, а потом желание пропадает.       А стоит вообще говорить? Пак усмехается над своей глупостью, падает головой на мокрый стол и жмурит глаза. Но заснуть так и не получается.

***

      Чимин просыпается под столом с ужасной болью в голове и будто трескающейся по швам кожей. Он прекрасно знал, что, заснув под самое утро, его тело будет выворачивать от пронзающих спазмов, но в тот момент было настолько хреново, что даже это не казалось ему проблемой.       Черт, сегодня же надо идти на консультацию и еще какое-то там собрание. Кому вообще это надо?       Он быстро поднимается с места, заметив, что до начала лекций осталось всего ничего, и, наскоро собрав рюкзак, пулей вылетает из дома. Кажется, даже ломка тела ушла на второй план, теперь главное — не получить пиздюлей от старика-препода. Тот в любой попавшийся момент готов вставить штыки в колеса, поэтому портить перед самым экзаменом с ним отношения не хочется, ему еще у Чимина экзамены принимать.       Звучит как роды.       Пак бежит весь красный, пока родные стены универа не встречают его знакомыми дверями и гулом студентов. Кажется, кто-то впереди машет ему. Или не ему. Блин, в спешке Пак не успел надеть линзы, поэтому сейчас стоит и полагается исключительно на слух. Видимо, он тоже так себе, потому что человек в небесно-голубой курточке машет ему (или кому-то другому) и вроде как произносит именно «Чимин».       Выбора нет, Чимин как бы невзначай решает пройти рядом с этим человеком, может, даже чисто случайно задеть как-нибудь, боком, например, и если это звали не его — уйти восвояси. Решив, что план идеальный, он четко ступает ногами к небольшой кучке и выделяющейся среди других той голубой курточке. Так-то звать его некому, однако есть один человек на примете, именно поэтому, дабы убедиться в своей правоте, Пак шагает.       Кажется, день его точно не задался, потому что Чимин потерял из виду этого человека и теперь чисто интуитивно идет в том направлении. Кто-то резко хватает его за плечо и тащит на себя. Чимин сначала съеживается, но, узнав знакомый, до боли приятный запах все того же шампуня, расслабляется в хватке и дает себя обнять. Хлопает в знак приветствия «голубую курточку» по спине и отстраняется, всматриваясь в его карамельные, слегка хмельные глаза. Все, теперь ясно, чем он вчера был занят.       — Давно не виделись! — человек напротив радушно улыбается, все еще будто из последних сил держась за плечи Пака, и всматривается в его совсем усталый, заплывший темными кругами взгляд. Он хмурится, давая понять, что желает знать причины его негодования.       Он такой же, думает Пак, родной.       — Юнги! — в наигранной радости проговаривает Чимин, осматривая давнего друга. Он с последней встречи почти не изменился, даже, можно сказать, похорошел, покрасился в блондина и теперь чем-то стал похож на самого Пака. Только они будто ролями поменялись. Раньше Юн был до жути уставшим, работал днем и ночью, успевал учиться и зарабатывать на лечение матери. Сейчас же словно расцвел, глаза стали яркими, он весь извергается изнутри той чистой добротой. Именно Мин был тем, кто поддерживал Пака всю его недолгую жизнь. Потом так случилось, что им пришлось разбежаться по разным университетам, и Юнги практически выпал из его жизни. И только последние два года он снова объявился, но личных встреч не было по причине усталости старшего. Поначалу Пак обижался на него, потому что выделить немного времени на лучшего друга вообще-то можно, но тот был непреклонен, поэтому сопротивляться было бесполезно. Именно этот человек был первым, кому Чимин признался, что Чонгук, кажется, ему нравится.       И все-таки, что сыграло такую роль в изменениях Мина — не только внешних, но и внутренних?       — Юнги-я! — уже забыв про все невзгоды, Пак снова лезет обниматься, а тот как-то обреченно вздыхает и улыбается, уже сам отстраняясь. — Какими судьбами ты тут? Ты, вообще, знал, как долго я ждал нашей встречи?! — начинает Пак. — Да ты хоть представляешь, сколько я нервов на твою девушку вытрепал? Да я сам там чуть ли не с тобой ревел, а ведь это было всего два месяца назад! Ва! Ну ты, конечно, похорошел, даже я бы на тебя запал! — Чимин начинает заваливать Юнги осуждениями, то и дело стуча того то по плечу, то снова лезет обниматься, совершенно забыв про предстоящие экзамены.       Он даже не замечает, что после даже я бы на тебя запал Юнги ничего больше не слушает, не обнимает в ответ. Мин натягивает на себя дежурную улыбку, отвечает на некоторые вопросы, иногда даже невпопад, интересуется его жизнью и делает заключительный вопрос:       — Чимин, тебе он нравится? — Юнги смотрит, уже не улыбаясь, он будто читает его глаза, как открытую книгу, обвивает неожиданно холодными пальцами подбородок Пака, тот ежится от внезапного вопроса и холода в его голосе, заикается. — Чонгук, он тебе нравится? — снова та же серьезность. Юнги удерживает его лицо, слегка больно впиваясь ногтями, и смотрит в глаза. Чимин думает, что на мгновение в глазах друга пробегает какое-то чуждое ему отчаяние, горечь и желание. Желание, что ответ будет отрицательным. Но Мин делает невозмутимое лицо и ждет.       — Юнги, — Чимин пытается высвободиться, схватив того за запястья и оттягивая их вниз, но хватка светловолосого стальная. — Что за вопросы, я же тебе вчера все написал… — начал оправдываться он, но голос предательски дрожит. У Юнги вдруг смягчается лицо, принимая мягкие очертания, и тот, наконец, вдыхает воздух полной грудью, глотая кислород литрами.       — Я напугал тебя? — взволнованно интересуется Мин. — Прости, не хотел. Чимин, слушай, если тебе он и правда нравится — будь просто рядом, спрашивай о его настроении, интересуйся его самочувствием, просто следуй за ним. И даже если его выбор останется непоколебим, делай все возможное, чтобы заполучить его сердце. Чимин, прошу, не останавливайся, — Юнги смотрит искренне, будто последний раз, и улыбается. Потом переводит взгляд на часы на руке и, сделав испуганное лицо, быстро прощается.       Чимин еще долго следит за его неспешной походкой куда-то в даль, так ничего ему и не сказав, потом видит, что тот встречается с каким-то парнем, понуро опускает голову, и тот его приобнимает за плечи.       Пак, кажется, запомнит его слова на всю жизнь, перематывая их, словно на повторе. Вспоминает его наигранное, счастливое лицо, и все это кажется каким-то странным. Юнги ему точно чего-то недоговаривает. Пак направляется ко входу в здание, по пути набирая сообщение.       Спасибо, Юнги-хен) Я запомню это и надеюсь на нашу встречу. Может, завтра? Мы с тобой давно не гуляли) У тебя же ничего не случилось?

И все не может забыть его слова. Почему это напоминает их с Юнги…слова, фразы? Почему именно то, что сказал Юнги, так сильно оседает в его голове?       Ответ приходит только после окончания всех лекций:       Прости, думаю, в последнее время у меня снова будет завал, поэтому погулять не получится (( Да, все хорошо)       Юнги врет. Чимин это прекрасно видит. Но информацию выпытать из него невозможно, поэтому все равно рано или поздно он скажет, что случилось. Наверняка поссорился с девушкой.

***

      — Можно капучино и американо, пожалуйста! — темноволосый проговаривает это, вежливо кланяясь, и усаживается поудобнее на мягком диване, готовясь слушать. — Ну и как теперь ты будешь оправдываться?       — Никак. Я сделал, как хотел, — Юнги пожимает плечами. Он делает вид, что сильный, но Джин слишком хорошо его изучил, чтобы теперь вестись на такие уловки. Мин теребит в руках пластмассовую ложку, пытаясь не смотреть грустными, почти зареванными глазами на собеседника.       — Юнги, ты должен был сказать ему!       — А что от этого изменится? Он будет чувствовать свою вину, а будущее? Ты подумал о его будущем? Я прекрасно знаю Чимина, он из-за меня сам его себе закроет навечно, как и тогда, когда его отец решил подавать на развод. Я ведь помню, как успокаивал его, какие у него были мысли суицидальные. А что будет, когда он узнает, что его друг через неделю сдохнет? Как думаешь, что будет? Если он столько переживал из-за какого-то развода, я даже не представляю, что он с собой сделает! И не хочу, — заканчивает Юнги, позже на выдохе почти не слышно добавляя. — Надеюсь, этот дурак Чонгук не испугается его, и все там у них будет хорошо. В их жизнь я вмешиваться не буду.       — Не говори так, это еще не точно! — возмущается Джин. — Возможно, у тебя будет больше времени.       — А что оно мне даст?       — Юнги, Чимин все равно должен знать, что его друг так болен и, между прочим, уже почти пять лет! А то, что ты наплел там про какую-то девушку, чтобы не гулять с ним, и про больную мать, это, конечно, классно. Но Чимин же не глупый — догадается. Да и сам подумай, он всегда говорил только о своих проблемах, как ему плохо. Теперь побудь ты единоличником и умри со спокойной душой! Как можно было думать о нем всю свою жизнь?! Как вообще можно было влюбиться в этого придурка?! — Джин берет руку Юнги в свою. — Юнги, если ты не сделаешь это, то я скажу все за тебя.       — Не смей! — Юнги подрывается с дивана, мгновенно чувствуя резкую боль в голове и временное помутнение зрения, более спокойно продолжает. — Джин, ты просто мой врач и не имеешь право лезть в мою жизнь. И даже когда меня не будет, никому ничего не скажешь, ты меня понял? Я всегда жил благодаря ему, дышал тоже и справлялся только из-за него. Как я ходил на работу с мыслью о нем, как лежал в больнице перед операцией, которая в итоге ничего и не изменила — мысли всегда грели, когда я вспоминал о Чимине. Я благодарен ему за то, что он есть в моей жизни. Джин, пойми, мне большего не надо.       Юнги садится, и как только Джин открывает рот, чтобы произнести что-то в ответ, его перебивают:       — Джин, пожалуйста, пообещай, что передашь, когда узнаешь, что Чонгук с Чимином вместе. Ты придешь на могилу и скажешь мне. Я тебя услышу. И я не хочу, чтобы хоть когда-то он узнал о том, что меня нет.       — Ты даже не хочешь, чтобы твой «воздух» пришел на твои похороны?! Да что ты вообще за человек.       — Переживу.       — Юнги, ты нечто. А что ты будешь делать с тем, что Чимин тебе пишет каждый день? Как ты из этого выкрутишься?       — Ты будешь делать это вместо меня, — Юнги морщится от глупого вопроса. — Симку я отдам, и проблем нет.       — Но ведь манера речи совершенно другая, Чимин же знал тебя всегда, как я буду отвечать на вопросы о ваших воспоминаниях?       — Импровизируй, почитай переписку, хоть что-то сделай. Только обещай, — Юнги подставляет палец и смотрит невозмутимо. — Поклянись.       — Клянусь, — Джин с обреченным вздохом обвивает мизинец Юнги. Это не первый такой пациент на его истории, но именно за этого Мин-бестолкового-Юнги сердце так сильно болит. Джин видит, как каждое слово дается ему с трудом, как он держит вырывающийся поток слез и терпит. Не думает о себе до последнего. Он выполнит его просьбу, и Чимин никогда не догадается, но, черт, Юнги придурок. И Чимин его тоже.       — Вот ваш кофе! — милая официантка кланяется и ставит две чашки на стол.       — Тебе нельзя кофе! — стукает его по рукам Джин.       — Плевать. Ничего страшного, если сдохну раньше времени. Ты сам прекрасно знаешь, как в последние дни мне приходится сложно. Я ведь вижу, что ты переживаешь и видишь меня насквозь, так что, прошу, заткнись и пей, не мешай мне.       Остаток времени они просидели в тишине.

***

      Уже вечер, на улицах все меньше и меньше народу, деревья покрываются темным сумраком ночи, и весь город будто начинает засыпать. Чимину бы тоже поспать. Только он чувствует, что заснуть от гложущих его мыслей сегодня не получится. Он уже минут двадцать топчется у входа в танцевальную студию и смотрит на время, иногда переводя взгляд на прохожих. Через три минуты у него, а точнее, у Чонгука, начнется тренировка, и Чимин сможет посмотреть происходящее хотя бы одним глазком.       Время, на удивление, проходит почти незаметно. И вот Пак уже стоит у порога, слышит звуки современной музыки, хотя сам бы он предпочел классическую, и легонько приоткрывает дверь. Тренировка, несмотря на ее начало, уже идет во всю. Впереди стоит тренер и то и дело ругает все время запинающегося Чонгука. Когда последний поворачивает голову к Чимину так, чтобы они не встретились взглядами, но его можно было легко рассмотреть, Пак, уже заранее приготовив очки, которые нечаянно спер у одногруппника, надевает их. Чонгук весь изнеможённый, его круги под глазами за одну ночь выросли до невообразимых размеров и теперь сливаются с серым цветом кожи. Чон снова запинается и на этот раз уже более сильно — так, что шлепается сначала задом, потом и полностью распластавшись пна полу зала, обращает на себя внимание других. Он поспешно извиняется перед всеми и просит выйти. Тренер сопровождает его задумчивым взглядом и разрешает. Слишком уж не очень выглядит парень.       Чимин, заметив приближающуюся опасность, мгновенно ретируется из здания, заметно вспотев, и плетется в сторону дома. Ну, потому что ничего больше не остается. Посмотрел, значит.       Слава Богу, что он остается незамеченным, ведь, чтобы выкрутиться из ситуации, ему пришлось бы изрядно попотеть. Он еле перебирает уставшие ноги в сторону дома, достает телефон и вспоминает слова Юнги. Они так и не вылетают до конца дня из его головы. Как-то прочно укореняются там и только сильнее разрастаются.       Если Юнги, тот, на которого и правда можно положиться, это сказал, значит шанс терять нельзя. Чимин набирает сообщение Чону:       Чонгук, прости. Мы можем встретиться? Я не отстану, пока мы не поговорим.       Он не уверен, что жалеет о содеянном, но все-таки стоит извиниться и, возможно, начать все заново. Если они не будут вместе, то Пак хотя бы попытается оберегать и находиться рядом. Именно так поступают те, кто влюблен. Кто любит. Те, кому человек заменяет воздух, еду и воду. Всё. Может, Чимин еще не настолько близок, но что-то ему подсказывает, что именно так и стоит поступить.       Он открывает дверь, все еще ожидая ответа, кладет ключи на тумбочку и закрывает на замок. Пак проходит на кухню и замечает загадочную фигуру, обрамленную огромными черными тенями. Свет нигде не включен, поэтому этот человек кажется ему еще более страшным. Он поспешно ищет выключатель и с замиранием сердца шумно сглатывает, что и выдает его. Фигура разворачивается, от этого человека пахнет алкоголем и сильным перегаром, и смотрит прямо в глаза. Они прожигают насквозь через темноту, будто желая лишить жизни.       У Чимина руки и ноги трясутся, он все еще ищет источник света и, что-то вспомнив, будто умирает на месте. Заветная кнопка найдена, но Пак уже успел догадаться.       — Папа?