Don't give me a better chance at you

***

      Голову будто проткнули сотней острых штыков, потому что болит сильно и как-то неестественно глухо отдает в висках. Чимин жмурит потемневшие глаза, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, и вновь открывает. Зрачки еще не привыкли к включенному свету, не воспринимая картинку. Может, даже специально не хотят, ведь если расцепить их — снова непрошенные, забытые воспоминания детства навалятся огромной кучей, депрессия, отчужденность от общества и все к ним прилагающееся приветливо помашет рукой. Пак долго, слишком долго боролся с ней. Со временем, конечно, это стало постепенно отходить на второй план, потом и вовсе забылось, но стоило только увидеть…       Ну да, сейчас все в прошлом, забыто, и вообще все хорошо. Но, черт, сердце все так же печет. Светловолосый сглатывает вязкую слюну и все-таки распахивает глаза. Перед ним знатно выпивший мужчина средних лет, никто иной, как его родной отец. И Чимина его вид вовсе не радует. Одет он в какие-то оборванные вещи, потрепанные временем, сильная вонь перегара вперемешку с сигаретами и запах дешевого барделя. Ужасно. Но от одной мысли о прошлом Чимин готов прямо здесь лечь перед ним и умолять. О пощаде, чтоб простил и сказал, что все хорошо. И Пак бы тепло улыбнулся, пригласил его на чай и выдохнул, наконец, полной грудью.       — Это мои последние слова! Убирайся прочь! Я кому сказала! — женщина, притягивая за капюшон красного от слез мальчика, рявкала на испуганного поведением мужчину. Тот стоял весь сморщившийся, на его карамельных волосах были небольшие проблески седины, несмотря на еще молодой возраст, а в руках была дорожная сумка.       — Что? — он испуганно повел бровью и забегал глазами по поверхности, будто в надежде отыскать что-то не такое страшное, совсем ему незнакомое и будто чужое. Этот страх в лице женщины грозно смотрел на него искрящимися глазами, одним лишь взглядом кричал «проваливай», впрочем, слова, произнесенные ею, были прямым тому доказательством. Мужчина вцепился в сумку ногтями и хотел было подойти к законной жене, как та оттолкнула его к порогу, напыщенно испугавшись.       — Ты изменщик. Ты бил меня, да как ты еще можешь близко к этой квартире подходить! Проваливай, я подаю на развод, и больше ты не увидишь ни меня, ни своего сына, — женщина попыталась полностью вышвырнуть его, но тот преградил ей путь, держась за дверь.       — Дорогая, что за цирк? Смотри, — он достает деньги. — Я ездил в командировку и не изменял тебе. А в тот раз… был пьян, и ты приставала ко мне, а мне хотелось побыть с парнями, вот я тебя и толкнул. Я же не знал, что ты так сильно ударишься, — голос его временами дрожал. — А что насчет Чимина? Как он будет жить без родителей? Ему же будет сложно, да и ты не так много зарабатываешь! Дорогая, прошу, не спеши с выводами.       — Я все сказала! И повторять не собираюсь. Чимина ты больше не увидишь, мы уедем в другой город, — она выхватывает цепкими лапами деньги. — И я подам на алименты, а это в качестве компенсации за тот ущерб. Ничего себе у тебя «просто толкнул». Я ведь, как помнишь, месяц с гипсом ходила. И был бы это один раз… Так будет лучше, уходи!       — Чимин, Чимин-а, мальчик мой, ты же любишь своего папочку, прошу, хоть ты останься со мной, как я буду без вас. Иди сюда, ну же, — мужчина вытянул руки, подставляясь под чужие объятия, но мальчик даже не дрогнул. Его лицо выглядело слишком красным и опухшим, поэтому было сложно понять, что именно он сейчас чувствует. Чимин не понимал тогда, что делает. Не понимает, что, сказав «я буду с мамой, а ты — монстр», он лишил родного отца воздуха, самого чистого, ценного в его жизни.       Ребенок отказался от него.       Пак заметил, как взгляд папы опустел, будто превратился в стеклянный, хотел было кинуться к нему, но, придерживаемый маминой рукой, смирно стоял. Тогда он не узнавал собственного отца. Тот покорно поднялся и, уже не обращая внимания на посторонний шум, с сумкой в руках пошел к лифту.       За хлопком дверей лифта послышался другой, более глухой, стук сердца родителя. Надо же, как легко сломать чью-то жизнь.       — Молодец, Чиминушка, как мы и договаривались. Теперь только когда тебя будет толстый дяденька спрашивать в суде про твоего отца, скажи ему это же, хорошо? — женщина похлопала того по голове и прошла в комнату.       Чимин послушался ее. Но в голове все равно засел образ отца.       — Милый, вот мы и избавились от него, — женщина уселась на диван рядом с уже знакомым Чимину мужчиной заметно старше ее и похлопала ладошкой Паку, чтобы тот тоже сел. — Когда свадьба?       Конечно, стоило забыть все и перестать винить себя, но что-то все равно не давало ему покоя. Чимин смотрит с минуту на мужчину, узнавая в нем родные черты, и жмурит глаза, почувствовав горячие, отчаянные и совсем непрошеные слезы. Они же тут не к месту. Он готов разрыдаться здесь, потому что все, что с отцом произошло — только его вина. И то, что тот спился, что платил те алименты из последних денег, что никогда не винил его. А надо бы, потому что Чимин в свое время даже не пытался его искать — стыдно и больно было признавать свою ошибку. А теперь страшно. Страшно, что осознание пришло так поздно. С детства Пак любил отца, тот о нем заботился не меньше, покупал ему разные игрушки, а ведь детям большего и не надо. Чимин видел, как тот, придя весь измученный с работы, бросал сумку на пол и шел играть и заниматься с ним.       Да, Пак два раза был очевидцем небольших стычек. Один раз это было по инициативе матери, а второй…       Больно вспоминать. Отец был в ярости, заметив маму с каким-то мужчиной, напился и ударил. И Чимин даже не понимал, за кого тут быть. Он в тот момент заперся в шкафу и тихо рыдал, а потом там и заснул. И, опять же, наутро о нем вспомнил только отец, мать была уже в больнице.       Пак, как и любой другой ребенок, любил и мать. Но любовь эта была какая-то другая, нежели с отцом. У него тогда были слегка закрученные волосы и седина, добрый взгляд из-под полуопущенных ресниц и лучезарная улыбка на пухлых губах. Именно таким он ему запомнился.       А теперь…       Прошло уже 16 лет, мать до сих пор иногда звонит и беспокоится о его здоровье, приглашает в гости «навестить старушку» и дает деньги, чтобы «не помер с голоду». Чимину не был неприятен его отчим, но и восхищения тот не вызывал. Пак иногда представлял, что на его месте мог быть отец, тогда вообще здорово было бы.       А отец… он знатно изменился. С слегка пухлых щек пропала видимая раньше мягкость кожи, теперь она сухая и будто безжизненная, ярко очерченные скулы прибавляют несколько лишних лет, а подтянутое тело сменилось пивным животом. Видимо, часто выпивал.       — Сынок, привет, — Пак знает, что это его родной отец, что, возможно, он все еще так же любит своего сына, но запах, доносящийся до Чимина, вызывал отвращение. Блондин сморщился, но взгляда не отвел, продолжая вдавливаться в стену телом. Что он с ним сделает? Пак готов себя убить просто, но на самом деле встреча была ему неприятна, может, если бы не в это время и не в таком месте. Потому что смотреть на него — снова возвращаться в прошлое, давая отчет своим действиям.       Чимин ведь не достоин любви отца.       — Па… — он шумно сглотнул тяжелый ком, почти шепотом произнося. — Па, да-дав-давно не виделись… — как бы он не пытался, слова совершенно не хотели вытягиваться. Он видел, как отец приближается к нему. Чимин бы хотел скрыться или хотя бы отойти, но сзади стена.       — Ты помнишь своего отца? — удивился мужчина. — Ха, ну да, как же забудешь такого монстра… — отец оказался на расстоянии вытянутой руки, и запах его тела все сильнее дурманил Чимина. — Невкусно пахну? Прости, Чимин, не смог больше терпеть, мне хотелось тебя увидеть, не бойся, я тебя не обижу, — он запустил грязную руку в блестящие волосы Чимина и провел по ним, тут же одернув её. — Прости, я тебя испачкал. Чимин, ты так вырос, вижу тебя, и на сердце хорошо, — он как-то устало и вымученно улыбнулся, смаргивая слезу. — Это я тебе писал, ты, может, и не видел. Прости, я тогда был пьян и не давал отчета своим действиям, прости.       Чимина затрясло, потому что нельзя так часто извиняться, уж точно не ему. Он сжал руки в кулак и продолжал слушать, делая глубокие вздохи, чтобы хоть как-то успокоиться.       — Чиминушка, я знаю, что ты уже взрослый, просто хотел увидеть тебя. Посмотреть, как ты живешь, я сейчас уйду, еще раз прости… — он опустил голову, отходя от сына.       Чимину тогда послышалось, что что-то хрустнуло в коридоре, но сейчас не до этого. Он подошел к отцу, ударил его по щеке, которая тут же вперемешку с алкоголем дала красный цвет кожи. Его глаза загорелись не меньше. Отец видел, как Пак держится от еще одного такого же удара.       — Зачем ты извиняешься? Зачем ты вообще пришел? Тебе мало того, что мать тогда выставила тебя, унизила? Ты же прекрасно знал, что она мутила с этим мудаком, так зачем ты ушел? Почему позволяешь себе так опускаться, у тебя нет гордости? Зачем были все эти алименты, просьбы о прощении? Нужно было просто уйти, показать, что тебе наплевать, ты хоть знал, что мама тебя любила только из-за денег? А когда их становилось меньше — бросила. А знал, почему я тогда это сказал? А почему потом не искал тебя, прекрасно понимая, что виноват здесь точно не ты? А почему я все еще поддерживаю с ней связь, а не с тобой? Потому что ты слабак, а выживают сильнейшие. Да, я не хотел тогда, чтоб вы разводились, но что я мог сделать? Что вообще может сделать шестилетний ребенок, когда отец бьет мать? Да, мне тогда не было ее жаль, я просто запутался. Когда вы ежедневно ругались, ты не думал, каково было мне? Я не искал тебя, потому что было стыдно, а ты теперь появляешься тут ни с того ни с сего, заявляешься невесть в каком виде ко мне домой и просишь какого-то прощения. Да, блять, это мы должны тебе ноги лизать, а не ты. Почему ты так позволяешь нам потакать тобой? Почему, сука, почему-у-у? — Чимин окончательно взвыл, покраснев от речей и упав на колени. Его трясло как никогда, слезы катились из глаз каким-то ручьем. — Мне, блять, стыдно за себя. Зачем ты пришел… — более тихо произнес Чимин.       Истерика.       Пак зарылся пальцами в волосы, оперся на стенку спиной и опустил голову на колени, продолжая трястись от накатывающих за все шестнадцать лет эмоций.       — Сынок, как я мог думать о своей гордости, когда так любил вас? Вы были для меня всем и даже больше, так объясни мне: как? — он сел на корточки, поглаживая сына по спине, и тихо плакал. Пак никогда не видел мужских скупых слез. Папиных. — Хочешь, ударь меня еще раз. За все ударь. Я не смог, не сдержал себя, очень хотелось увидеть тебя, как ты живешь, потому что по рассказам Юнги было все равно не так…       — Что? По рассказам Юнги? Откуда ты его знаешь? — Чимин поднял заплаканное лицо, вжимаясь в плечи.       — Прости, что не рассказал раньше, что использовал твоего друга, но иначе бы я не смог. Я знал Юнги с того самого момента, как вы познакомились на детской площадке. Каждый раз, когда вы были вместе, я допрашивал его о твоем здоровье, состоянии и настроении. Потом вы выросли, как-то отдалились. Но, поверь, Юнги никогда тебя не бросал, когда отказывал тебе в прогулке, у него просто не было выбора…       — Что? О чем ты? Какого выбора? — Чимин замешкался, до сих пор не понимая, о чем он говорит.       — Юнги. Пять лет назад у него диагностировали опухоль, сначала она была небольшая и вполне излечимая, но одна ошибка врачей и… — он поперхнулся. — Лечение зашло в тупик, ему становилось все хуже, и вот уже как два года он лежит в больнице.       — О чем ты, отец? Я сегодня его видел, с ним все хорошо, — Пак расширил глаза, начиная дышать лишь через раз.       — Ты просто много чего не знал. Просто… запомни Юнги таким, каким видел сегодня…       — Что за шутки? Отец, это не смешно, ты не мог знать Юнги.       — Я был его лечащим врачом четыре года, делал все возможное. Конечно, не проводил операции операции, но в остальном я приходился ему отцом. А он взамен рассказывал мне о сыне, как тебе нравится какой-то Чонгук, я искренне надеюсь, что у вас все будет хорошо. И о твоем здоровье, комнате, делах в университете. Обо всем я знаю. Ты у меня молодец.       — Что с Юнги?       — Юнги… — он тяжело вздохнул, — у него оставалась последняя неделя, но четыре часа назад он скончался. Мозг не выдержал сильного кровоизлияния, и смерть наступила через полчаса. Юнги, он великолепный. Чимин, прошу, всегда ходи к врачам, проверяйся. Юнги просил когда-нибудь передать тебе это, — отец широко и наигранно улыбнулся, взяв в руки ладони удивленно хлопающего глазами Чимина.       — Не может быть, скажи, что это неправда… — воздух вдруг стал каким-то спертым, дышать вдруг стало слишком сложно. — Отец, скажи, что это, блять, неправда! — Чимин вырвал руки их чужой хватки. — Не верю, я не верю тебе.       Чимин судорожно стал искать телефон и, быстро набрав вызов на знакомый номер, стал слушать тихие гудки. Кто-то на том конце провода отключился. Пак показал телефон отцу, потому что ведь кто-то же отключился, потом стал набирать сообщение с привычным уже «привет, как дела?».       Хорошо, у тебя как? Я просто занят, не могу ответить.       Чимин уголком губ улыбнулся и, подойдя к отцу, придвинул экран к его лицу, показывая, что тот ответил.       — Это Джин, его врач, заменивший меня, когда я был уволен за пьянство. Я не мог смотреть, как Юнги сохнет на глазах, вспоминал тебя и будто с ума сходил. Прости, что не смог лечить твоего друга до конца…       — Свали.       — Что?       — Свали отсюда, прошу, пока я снова тебе не врезал. Ты же хотел посмотреть, как я живу. Посмотрел? Теперь убирайся, отец, — Чимин отошел к окну, вынимая с полки сигарету, и стал вдыхать свежий воздух с табаком.       — Хорошо. Спасибо, что дал высказаться, я больше тебя не побеспокою, — он поклонился и, встретив кого-то на пороге, поклонился и ему, выходя за дверь.

***

      Чонгук не знает, что им сейчас движет и законно ли это вообще, но все так же продолжает двигаться вслед за этим парнишкой. Он видит, как тот сворачивает к своему дому и, потоптавшись на месте, продолжает путь. Чон никогда бы не подумал, что будет сталкерить того, кто недавно чуть не полез целоваться. И ладно бы это была девушка. Может, конечно, Чонгук именно этого и боится, так как до этого никогда не испытывал тяги к своему полу, но что-то же это значило, когда тебя чуть ли не выворачивало от этого спертого дыхания на двоих и горячих губ в паре миллиметрах от собственных.       Он чувствует, как холодок пробегается по спине от воспоминаний, как сладкой негой разливается по всему телу, и улыбается. Сегодня совсем не было настроения, он срывался на всех, и даже любимая отдушина в виде изнуряющей тренировки не помогла от слова совсем, именно поэтому, увидев белую макушку в зале, Чонгук решил последовать за ним. А там как-нибудь и выкрутится. Растерянность, видимо, была вторым именем Чимина, потому что по дороге тот выронил свой чехол от телефона, так и прошел, не остановившись. Темноволосый свел брови к переносице и, подбирая его, ехидно улыбнулся. Может, именно эта вещица поможет им завести разговор, а то после вчерашнего как-то неловко.       Гук полностью проводил Пака до дома, проследил за его медленной походкой и поднялся следом. Он даже не думал, почему тогда разозлился на него, повел себя странно.       Испугался.       Себя.       Он подождал у дверей минут пятнадцать, вслушиваясь в какие-то очень странно-тихие шаги, и, собравшись с духом, повернул дверную ручку вспотевшей ладонью. Не закрыл, как и ожидалось. Темноволосый старался не выдавать себя, поэтому действовал очень тихо, пытаясь сделать а-ля сюрприз. Может, стоило и правда разобраться, поговорить?       Точно. Потому что только стоило ему увидеть лицо грустного Чимина с залегшими синяками под глазами, несложно было догадаться, что ночь была бессонной. Впрочем, ситуация Чонгука не сильно отличалась от чиминовой.       Сначала было уж слишком тихо, и Чонгук подумал, что тот сразу завалился спать, но удар, как потом проанализировал парень, по щеке пришелся под стать разрушению тишины и некой идиллии. Он накрыл рот ладонью и хотел было ринуться на звук, как громкие, истеричные слова Чимина повергли его в шок.       Ему вдруг стало жаль и почему-то не Чимина. Отца. Пак, оказывается, жесток, но, так-то, это не его дело. Чонгук, вслушиваясь в часть разговора о себе, замер. Что значит Чон нравится Чимину и «надеюсь, у вас все будет хорошо?».       Парень нахмурил брови. Господи, как же глупо он поступает, подслушивая чужой разговор, если вообще его таковым можно назвать. У Чимина истерика, а еще он не видел родного отца 16 лет. Сердце в миг как-то неприятно сжалось. Он осел на колени, не желая слушать дальше, и накрыл уши руками.       Господи, стоило предупредить, что он тут будет.       Чонгук просидел минут пятнадцать в коридоре, пока не наткнулся на взгляд отца и запах сильного перегара. Он мгновенно подскочил на ноги и поклонился, только открыл рот, чтобы сказать, как отец мягко улыбнулся.       — Пожалуйста, Чонгук, будь с ним помягче и помоги ему, — и тоже поклонился, закрывая за собой дверь.       Он широко распахнул глаза от услышанного. Откуда он знает его имя… неважно. Чонгук потер потные ладошки о штаны и двинулся на кухню.       Это было что-то типа одобрения отца?