Don't give me a better chance at you

***

      А Чонгуку не смешно, совершенно. Прямо здесь и сейчас хочется увиденное либо забыть, либо хотя бы разобраться, думая, что ему показалось. Ну или он напридумывал там себе невесть что и теперь чувствует бешено колотящееся сердце, как если бы пробежал без передышки километров десять. Он внимательно вглядывается к силуэту, следит, как мужчина спереди, через одну кабинку от них, ласково гладит маленького ребенка по голове и что-то нежно шепчет на ушко. Девочка сначала смущенно улыбается, потом кивает и тянет к нему свои крохотные ручонки. В любой другой ситуации он бы умилился такой картине, но сейчас Чонгуку остается только нагло пытаться разглядеть ее лицо, чтобы опровергнуть свои глупые догадки.       Глупые-глупые-глупые. Никак иначе.       Чон пытается себя сдерживать, чтобы во время поездки не налететь на мужчину с кучей вопросов. Но, во-первых, выдавать свое местоположение никак нельзя, во-вторых, а какого вообще черта он тут делает?       — Чонгук, все хорошо? — Чимин прекрасно видит, как тот буравит загадочного мужчину взглядом, но никак не может понять причину.       — Тщ, — шипит Чон как можно тише и придвигается, сокращая расстояние между их лицами до несчастных двух сантиметров. — Тише, говори тише, пожалуйста, — и старается как можно сильнее вжаться в сидение, может, даже слиться с ним. Он, Пак слишком отчетливо это чувствует, чуть ли не трясется от накатывающей прямо к горлу истерики и продолжает сверлить дыру в незнакомце.       И сейчас так хочется прижаться к нему сильнее, укутывая теплыми словами, или просто-напросто сбежать, чтобы Чонгук, наконец, перестал так переживать. Только вот Чимину тоже неспокойно, потому что расстояние между ними критическое, да настолько, что чужое дыхание, уже сбившееся со спокойного ритма, опаляет его эрогенную зону. И, блин, если еще приплюсовать к этому бегущий из-за друга адреналин, Пак становится похожим на барахтающегося маленького муравья, утопающего в ближайшей луже.       Парень судорожно пытается поймать необходимые глотки воздуха, но кислород как будто назло не проникает дальше глотки, застревая где-то посередине.       — Чимин, не бойся, — Чонгук видит, что тот судорожно приоткрывает рот, и воспринимает это по-своему. — Это не страшный человек, просто нам нужно держаться от него подальше.       Чимин успевает только хлопать глазами, все еще ощущая на оголенной шее горячее дыхание, и замирает, чувствуя упирающийся в ширинку стояк. Вот так просто, от обычного хриплого шепота и легкого придыхания у него внутри скручивается приятная нега, и по телу начинают пархать маленькие чонгукушки, разнося сотни мурашек по коже. Это, вроде как, очень классно, но не сейчас.       И что делать, если у него впервые в жизни встал на парня.       То есть Чимин так конкретно никогда не считал себя ни геем, ни натуралом. Теперь, видимо, определился. Он мысленно готов проклинать себя на всех знакомых ему языках, но, кроме корейского, в голову ничего не приходит, поэтому приходится забросить эту идею.       Две тяжкие минуты, наконец, заканчиваются, и на смену им приходит ощущение реальности, будто пузырь, в котором он находился вместе с Чонгуком, лопнул в ту секунду, как тот потянул Пака за шею вниз, к ногам.       — Тихо, — Чонгук испуганно заглядывает в шокированные глаза Чимина и молится всем известным человечеству богам, чтобы тот не завопил или чего хуже не вытворил, потому что рот парня уже приоткрылся в немом крике. Пак всеми силами пытается собраться, сказать этой тупой физиономии, что сейчас, вообще-то, не время и не место. Да и думать о Чонгуке в таком контексте довольно-таки странно и… неправильно, что ли.       Чонгук подглядывает из-за спины за маленькой девчушкой, резво шагающей за тем мужчиной, и давит свое любопытство, цепляясь пальцами за сидение и Чимина, так хорошо подставляющегося под его руки. Правда, выходит это у Пака не специально, ведь, если он выпрямится, вся его «нагота» откроется, и последствий, кажется, будет не избежать. Поэтому он давит из себя тихий вопль и жмурит глаза, желая, чтобы вся игра в кошки-мышки закончилась, и они, наконец, выбрались из этого долбаного детского паровозика. Но пальцы все еще, словно клеем, прикреплены к шее, и отпускать, кажется, не думают. Чимин вообще ничего не понимает, от кого они старательно скрываются, для чего вся эта возня и кто вообще этот мужик в черном деловом костюме?       — Молодые люди, если сейчас же не покинете этот аттракцион, я вынужден буду позвать администратора или охрану. Вы задерживаете следующий сеанс, — над ними склоняется высокий мужчина в форме персонала и грозно смотрит свысока, сводя брови к переносице в крайнем недовольстве.       — Если вы хотели проехать еще раз, — уже как будто нарочно повышая голос, чеканит он. — Прошу меня извинить, у вас не получилось, — уже с какой-то едкой усмешкой добавляет он. Будто издевается.       Хотя, если посмотреть на них со стороны, это, и правда, выглядит более чем нелепо. Но сейчас, откровенно говоря, не до этого. Громкий голос этого мужчины заставил людей, ехавших вместе с ними на одном паровозике, повернуться и тоже усмехнуться. До остальных им (ему) нет дела, но встреча глазами Чонгука с тем мужчиной была крайне нежелательной. Чон мгновенно потупил взгляд, вылезая из кабинки и таща за собой окончательно побледневшего Чимина, поклонился и выбежал, чуть ли не сбивая каждого попутного с ног.       Получилось, как назло, при выходе задеть эту девчонку ногой и чуть ли не выпнуть ее за перила. Та только упала и подняла громкий плач, сопровождаемый тихими упреками. «Какой невоспитанный парень, посмотрите-ка, сбил такую малышку и даже не остановился, не извинился. Господи, да как таких только земля носит»? и подобное.       Бесит. Всё бесит. Чонгук даже на минуту забыл, что оставил там Чимина разжевывать затуманенным мозгом все происходящее и приоткрывать пухлые губы. Чонгук сейчас настолько зол, что мыслить нормально выходит из рук вон плохо, а справляться с тупыми засевшими мыслями совсем не получается. Они словно пластинкой застряли, где-то отголоском детской души скребут по ребрам и наивно верят, что все это сон.       Чон выбежал из толпы, маячащей вокруг той девчонки, и встал, переводя дыхание то ли от быстрого бега, то ли от восприятия того, что этот ребенок настолько похож на мужчину, что невозможно не обратить на это внимание. А он всё заметил, как та жалобно столкнулась с ним взглядом, потупила глаза и захныкала в ту же минуту. Плакса. И плевать, что эта вспышка гнева к ней необоснованна, Чонгук свое мнения вряд ли поменяет.       Но смотреть, как люди начинают корить ни в чем неповинного Пака, потому что «ты же друг этого невоспитанного молодого человека, извинись за него. Чего стоишь, извиняйся и скажи своему дружку, что так делать нельзя», а потом толкают его в середину к девочке, чуть ли не насильно ставя на колени пред ней. А Чимин и сам не знает, за что сейчас должен извиняться. Он пытается выбраться отсюда, атмосфера давит, заставляет задыхаться, но, конечно же, как можно так поступать с ребенком?       Больно смотреть на это. Чимин ведь, и вправду, ничего не понимает. Чонгук, видимо, один догадывается, как у того в глазах темнеет, как он боится посторонних людей, а они еще и давят, нагнетают недовольными упреками, толком не разобравшись в ситуации. У Пака все плывет перед глазами, он вот-вот свалится с ног, стоять уже кажется чем-то запредельно невозможным, но он держится, с мольбой смотря на темную фигуру Чонгука вдали.       Он сбежал как трус, как последний трус, оставил Чимина одного со всеми страхами и просто свалил. Становится так противно от себя, а еще его умоляющий взгляд. Но, черт, если теперь появиться перед толпой, засветившись перед тем мужчиной, последствий будет не избежать — это точно. Чонгук сглатывает, чувствует проламывающую грудную клетку тупую боль от одного только взгляда Пака и нерешительно поворачивает обратно.       Шаги даются ему с трудом, он сжимает наливающиеся венами руки в кулаки и ускоряется. Еще чуть-чуть.       Чонгук расталкивает всех, пробираясь сразу в середину. Оглядывая присутствующих, сразу тыкающих в него пальцем, он, не проронив ни слова, сжимает запястье Чимина и тащит за собой. Люди внаглую оборачиваются, кто-то даже успевает ухватить его за локоть, но Чон сейчас настолько взбешен и напуган, что до других нет никакого дела, поэтому он просто откидывает чужую руку и одаривает презрительным взглядом. Пака на ватных ногах он буквально дотаскивает до ближайшей скамьи, сразу усаживая того как можно аккуратнее.       — Чимин, Чимин-и, все в порядке? — у Чонгука руки дрожат от бездонного взгляда Чимина, видно, как тому даже голову тяжело держать. Он обхватывает его лицо руками, бережно гладит большим пальцем по щеке и сам чуть ли не задыхается от накатывающего к горлу огромного кома, проглотить который сейчас не в силах.       — Мин-и, держись, сейчас дойдем до дома, и все будет хорошо, — будто сам себя убеждает он.       Пак медленно кивает, показывая, что хотя бы слушает его, и умоляюще цепляется за кофту на груди Чона, просит скорее увести его отсюда. У него руки дрожат, глаза закатываются и смотреть не могут нормально, перед собой видно только смутный силуэт. Чимин только по голосу, словно из-за стены, узнает его обладателя и теряется. Он боится больших толп, не понимает, когда ему что-то говорят, чуть ли не угрожают из-за какого-то ребенка. Он задыхается, сильнее хватая, словно спасательный круг, ткань на груди Чонгука всеми пальцами.       — Идти можешь? — за Пака неимоверно страшно. Это же он его так подставил, сбил ту девочку, за которую теперь заплатил Чимин. Чонгук же прекрасно знал о его страхе, запомнил, когда они переписывались, Чимин тогда о многом рассказывал, делился, а Чонгук по ту сторону экрана довольно улыбался, но в ответ не мог сказать ничего, кроме очевидного «я доставщик, я учусь, ну-у-у, да и все вроде». На самом деле не все. Он не мог, не хотел, не знал, как отреагирует на это Чимин. Поэтому просто радовался за его небольшие успехи, как тот спрашивал кассиршу о чем-то, обращался к продавцу-консультанту и подбадривал, чтобы парню не было страшно.       С Чонгуком почему-то было не так изначально, Чимин себя еще не до конца узнал, но Чону было приятно быть первым человеком, с кем Пак может свободно разговаривать. Это льстило. А что он получил в ответ?       Правильно, Чонгук кинул его в ближайший невыгодный момент и скрылся. А теперь даже права не имеет за него переживать, лелеять и ухаживать.       Страх за Чимина все усиливался, чувство вины поглощало его постепенно, мучительно, не давая спокойно дышать рядом с блондином. Но тот не обижен, не зол, просто хочет скрыться от осуждающих чужих глаз, перевести дыхание и снова улыбнуться, когда ему, наконец, станет лучше.       «В конце концов, это же не смертельно», — думает Пак. «Прорвемся».       Только глаза словно свинцом наполняются и взглянуть на шумную улицу теперь кажется запредельным, поэтому он просто еле передвигает ногами, отчаянно пытаясь вдохнуть больше запаха кофе от шампуня Чонгука и после чувствует, как тело обхватывают за талию, прижимая ближе. А потом темнота. А еще потом обеспокоенное за него, Чимина, лицо темноволосого и бегающие черные глаза. Какой же он красивый.       Он ведь, несмотря на то, что мужчину этого не хотел видеть вообще, все равно побежал за Паком и спас. Серьезно, как в сказке про принцессу и принца.

***

      Уже второй раз Чонгук бегает по его дому, прекрасно зная, где находится аптечка, и украдкой посматривает на Чимин, мол, очнулся ли. Из-за него это всё, из-за него Чимина трясет какой раз, все, блять, он своим присутствием испортил, жизнь чуть ли ему не ломает. Так было с каждым, кто общался с ним, именно поэтому у него и нет настоящих друзей, нет девушки, любящей его всем сердцем, нет никого, когда есть все.       Но Чимин ведь не должен знать этого. Паку и без этого жилось среди людей нехорошо, несладко.       Чонгук кладет ладонь на его взмокший лоб и обреченно выдыхает — температура не спадает. Он совершенно не понимает, что делать в такой ситуации, а звонить в больницу… нет.       Как только он вспоминает, как мама готовила целебный чай, на лице скользит украдкой неловкая улыбка. Ему тогда было шесть лет. Потом всё как в тумане. Чонгук не понимал тогда, что случилось, почему она так резко поменяла свое отношение и полностью доверила его, Чонгука, воспитание отцу. С тех пор были только угрюмые побитые лица, однообразные выражения лица и тонна косметики, замазывающая его прекрасные черты и безобразные синяки.       Перед глазами невольно начинают разъезжаться круги, его слегка клонит от болезненных воспоминаний, и он закрывает лицо руками. Парень терпит, сколько может, но теперь, побежденный и сверженный, он дает себе небольшую слабину, издавая протяжный вой и последующие за ним всхлипы.       Только вот даже за закрытыми глазами перед собой Чон видит четкие черты грубого лица того мужчины. Он тогда встретился с ним взглядом, вены вскипали от злости, видно, как его ноздри раздулись и уши покраснели. Это бывало только в крайне раздраженных ситуациях, уж Чонгуку ли не знать. И что теперь будет? Он честно не имеет никакого понятия.       Слезы накатывают еще сильнее, заставляя давиться, выплескивая из себя все накопившееся. Он же тоже не железный, ему бывает плохо и хорошо, точно так же страшно, жарко и холодно, так почему тогда все человеческие благи обошли его стороной? Его душит от того, что рассказать это никому не предоставляется возможным, и это еще больше навевает тупую, жгучую боль в груди — одиночество, недостаток тепла и ласки, недостаток родительской любви, нехватка людей, с которыми можно делиться всем, отсутствие свободы и свежего воздуха.       Он старается стереть вырывающиеся наружу эмоции, стирает горячие слезы со щек и только всхлипывает. Лишь бы никто не узнал о его слабости. Нельзя. Нельзя. Нельзя.       — Не плачь, Чонгук-и, — за спиной слышится хриплый голос. Чонгук невольно вздрагивает, не решаясь повернуться на звук. Холодные руки бережно скользят по его шее, опускаются ниже к ключицам и там застывают. Чимин крепче и еще более нежно цепляется короткими ноготками за его мускулистые широкие плечи и гладит. Ласкает, и от этого настолько тепло, хорошо, что Чонгуку даже страшно.       Он сломан. Сломан так же, как и Чимин. Сломан надвое, сломан словами и поступками чужих, сломан и подвержен чужому обозрению, его маска сломана, его стена покрыта трещинами, и теперь он нагой.       — Не плачь, Чонгук-и, — повторяет шепотом Чимин и прислоняется к его шее, дышит прямо в ключицы и согревает. У темноволосого мурашки по телу плывут, хочется раскрыться, показаться и просто заплакать еще сильнее. Получается на деле только развернуться и всматриваться в его искренние, переживающие глаза, которые, и правда, беспокоятся, не прося ничего лишнего. Просто рядом, просто греют и просто есть.       И Чонгука прорывает. Настолько сильно, что остановиться уже нельзя. Да и не хочется.       — Чимин, помнишь, как ты просил меня? — Чонгук смотрит красными, заплаканными глазами на Пака, оторваться от его красоты не может. Он весь потрепанный, усталый, но такой родной.       — О чем? — Пак морщит лоб, пытаясь вспомнить свою просьбу, но в голову как назло ничего не приходит. А у Чонгука не может организм нормально функционировать, потому что нельзя быть таким милым, запредельно хорошим и невинным, но уже побитым жизнью.       Фух… вдох… выдох…       — Ты просил поцеловать тебя, — напоминает ему Чон, видя замешательство в его глазах. Потом смущение покрывает щеки Чимина, и он смущенно опускает взгляд вниз. Как такое забыть-то?       — Прости, — Чонгук обхватывает лицо Чимина, полностью обмякшее и совсем не сопротивляющееся, и приближается тягуче медленно, пока скручивающие спазмы начинают свое дело. Приятно-приятно-приятно.       Страшно. Он, и правда, это сделает?