Don't give me a better chance at you

***

      Чимин готов тысячу раз взрываться и столько же собираться вновь, потому что, когда его губ все-таки касаются так трепетно, так нежно, так долгожданно, мягко гладят пальцами выступающие позвонки на спине, он в буквальном смысле тает. Так нереально ему не было ни с кем. Чувствует, как на губы капают маленькие соленые слезинки, попадают в рот и сливаются. Он отдаётся, он уже давно отдался, только признавать не хотел, не думал, что так глубоко засел в Чон Чонгуке, пока не ощутил его мягкость собственными губами, подушечками пальцев. Чимин не знает, нет, он отказывается понимать, что задумал Чон, что им движет, потому что это для него будет слишком.       Пак слегка стонет в поцелуй, когда его губу прокусывают, заставляя кровь сочиться из небольшой ранки. Всё могло быть даже слишком прекрасно, если бы не Чонгук. Он будто хочет зализать собственные зачерствевшие раны этим поцелуем, желая отгородить себя от мира, погружаясь на время в Чимина. Блондин ясно это видит, хорошо понимает, что нужен сейчас лишь для «перекура», но отшвырнуть такого отчаянного парня не может. Даже если бы захотел — не получится.       Потому что уже поздно.       Чимин отдает себя без остатка, Чонгук забирает как надобность — он сломлен. Пак не знает чем, но явно ощущает по чужим безнадежным поглаживаниям, что того потряхивает от недавних слез и качает в сторону. Наверное, голова кружится. Скорее всего, плохо.       Паку не хочется ощущать себя в роли губки, но когда Чонгук прижимает его ближе, снова зацеловывает губы так, что воздуха начинает не хватать, Чимину уже все равно. Он взаимно переплетает его шею маленькими пальчиками, слегка впивается в кожу Чона ноготками и теребит. Иначе никак. А потом глаза как-то сами закрываются. Так бывает, потому что партнер, который дарит тебе этот больной поцелуй, тебе и правда нравится, ты ему доверяешь, и плевать на все с высокой колокольни. Чимин тоже должен отхватить свою долю.       Слишком долго ждал.       Парень встает, поднимая с собой и Чонгука, обхватывает того руками, как за последнего человека на Земле цепляется, и держит. Крепко, отчаянно, не выпускает. Темноволосый уже задыхается, как и блондин, пытается сделать хоть глоток спасительного воздуха, слегка касается груди Пака и толкает, иначе так и до смерти недалеко.       — Чимин… — а что дальше говорить? Слова отчаянно не хотят связываться во что-то целое, их будто вдруг перемешали, буквы в неправильном порядке поставили, и пытайся, разбирай их.       — Чонгук… — Чимин выдыхает рвано, облизывает донельзя красные губы и снова целует. От него этого напора Чон не ожидал никак. Пак встает на носочки, тянется за последней порцией пьянящего коктейля из слез и чувств. Только они разные у обоих. У Чона… они, скорей, чтобы забыться, а Чимина же… ему плевать, какие там у него чувства, просто хочется еще и еще. Он улыбается и слизывает со щеки катящуюся слезинку. Вкусно. Чонгук тоже вкусный.       Чонгук прикрывает глаза, тяжело выдыхает и подхватывает Чимина под ягодицы. Долго дышит, наверное, приходит в себя и на лету впечатывает в стену спиной. Пак больно ударяется, но поцелуй не разрывает. В голове абсолютно ничего, пусто, выпито до дна, но это так же нравится, как и Чонгук. С темноволосым поблизости вообще думать противопоказано.       — Ты же потом пожалеешь, — Чонгук выцеловывает шею, кусает мягкую кожу и тихо стонет — стоять становится почти невыносимо. Чимина в миг останется так мало, что прошлая жизнь с этим маленьким кусочком лучика казалась какой-то абсурдной и неправдоподобной. Чонгук теперь понимает все эти сопливые фразочки из какой-нибудь мелодрамы, на самом деле прямо сейчас хочется что-то из подобного сказать. А лучше вообще не говорить.       — Не-е-тх, — почти шепотом говорит Пак и прижимает к себе дурящего мозги парня — ближе, ближе, ещё ближе. Кто бы мог подумать, что парень может так повлиять на Чимина?       Чон больше ничего не спрашивает — все уже сказано. Он отрывает продрогшего парня от стены и быстрыми шагами подлетает к кровати, мягко опускает туда Пака и нависает сверху. Господи, какой же он идеальный. Опухшие губы, искусанные донельзя, возбужденный взгляд из-под длинной челки и голос… голос вообще как отдельная религия. Её хочется изучить полностью, познать самое сокровенное и попытаться вставить туда что-то свое. С последним можно будет не особо заморачиваться. Кажется, Чимин сам не ожидает от себя такого.       Чонгук же.       Бестолковый Чимин, раз влюбился в парня с улицы в буквальном смысле. Бестолковый Чимин, раз жаждет теперь чего-то большего.       Они же парни, это же… неправильно, нельзя.       — Насрать, — Чимин смотрит в изучающие его глаза и кивает: сам себе и Чонгуку. Оба понимают, о чем сейчас думает каждый, что, возможно, потом пожалеют, но в штанах уже давит больно. Это не оправдание, но один раз же можно?       — М? — Чонгук впивается с новой силой и уже пошло чмокает парня в губы, сливает их языки в игривом танце, трахает его рот.       — На все, — еле проговаривает Чимин и тащит за рубашку тело темноволосого на себя. Дурной, ну дурной же. Друзья хорошие так не поступают. Но с каких пор на друзей встает от одного дыхания рядом, или когда хочется быть близко всегда, близко настолько, что задушиться без человека кажется выходом?       — М? — Чонгук недоуменно ведет бровью и тут же забывает о диалоге, когда верхние пуговицы рубашки оказываются в ловких руках Чимина. Темноволосый закусывает губу, отрываясь от тепла Чимина, и рассматривает его за этой, казалось бы, невинной работой. Он аккуратно касается его обнаженной кожи холодными руками и сам вздрагивает, когда замечает улыбающийся взгляд на себе от сложившейся ситуации… э-э-э… неловко?       Блин. Черт. И что теперь делать?       Чимин начинает часто кашлять, все еще не сводя глаз с Чона. Тот сначала немного не понимает, что случилось, потом смотрит на рубашку и видит, что предмет его верхней одежды приобрел не самый лучший вид: так получилось, что Чимин со своей неловкостью, чужим взглядом и прочим забылся чуток и стал расстегивать, не смотря на свою «работу», поэтому оторвал несколько пуговиц с корнем, а дальше и вовсе испортил ткань… и каким это образом?       Чимин испуганно смотрит то на свои руки, то на Чонгука, рассматривающего свою рубашку… мда.       И надо извиниться? Или… черт. Что делать?       — Прос…       — Ничего, — Чимин видит, как тому неловко. Чонгук поднимается с Чимина, облизывает опухшие губы и бегает глазами по всем предметам. За что бы ухватиться?       — Э-э-э, Чонгук, хочешь, я дам тебе свою рубашку? — Чимин тоже слишком резко подрывается с места и встает рядом с Чоном, вопросительно заглядывая в глаза. Пара минут проходит в полной тишине. Гук мигает несколько раз и переводит взгляд на чайник.       Точно.       — Не хочешь чай? — тут же понимает его намек Чимин и уже спешит, не дожидаясь ответа, к холодильнику. Пусто. Ну что ж, видимо, чай будет без закуски и печенек.       Чон присаживается на стул и разглядывает потолок. Оказывается, он у Пака обычный, как у всех: красивый и белый. Хотя, если так подумать, то и Чимин ведь тоже обычный. Он хороший друг, отличный собеседник и вообще душка… но когда это «душка» смогло перерасти во что-то большее? Нет, не могло.       Не может.       — Я заварил черный, зеленого нет, а кофе ты и так много пьешь, — Чимин изо всех сил пытается поддержать разговор, чтобы эта тишина не так давила. Слишком некомфортно. Он ставит кружки на стол и присаживается рядом, слегка причмокивая губами.       — А? — Чонгук отрывается от потолка и придвигается к кружке. — Да-а-а, я тоже так думаю, — Чонгук в добавок мотает головой, вспоминая, что он только что сказал.       — Чимин-а, на счет этого… за…       — Какая сегодня погода… — он показательно вздыхает, постукивая пальцами по столу. — Мы могли бы прогуляться, — он резко переводит взгляд на Чона. — И обсудить все. Думаю, нам есть, что обговорить.       Чонгук поджимает губы и кривит взгляд — да, он знает и без напоминаний Чимина, но, на самом деле, тут и говорить не о чем. Ну, просто потому, что он не знает, о чем сказать и каким образом объяснить. Как вообще об этом разговаривать можно, когда их недо… кхм… когда их поцелуи приводят к чему-то нехорошему, о чем тут говорить надо? Он и сам-то не знает, что делать, о каком разговоре может идти речь?       — Нет, не могли бы, — резко обрывает он. — Нам не о чем говорить. Чимин, я не готов… просто я совершенно не понимаю, что нам надо обсуждать, — Чонгук замечает изменения в Чимина: тот постепенно мрачнеет, тяжело сглатывает и кусает губу.       Нервы.       — Много, нам много надо обсудить, — Чимин отодвигает стакан дальше и берет руку Чона в свою. — То, что было сейчас — мы же оба все прекрасно понимаем, что бы сейчас случилось, а еще эти пуговицы…       Как неловко.       — Чонгук, не веди себя, как ребенок. Я видел, как ты с удовольствием отвечал на мой поцелуй, как вдавливал меня в кровать, ты был готов. Тебе на тот момент было хорошо, по взгляду понять можно. И то, что хорошие друзья вдруг целуются — ты не думаешь, что это уже не друзья, — Чимин усмехается и переходит на грубый тон. — Или ты, как и все, думаешь, что секс по дружбе — нормально? — он подрывается с места и ерошит волосы.       Успокойся, Чимин.       — Или другое. Тебе нечего сказать мне? Про то, что ты ревел, например, — Пак сокращает между ними расстояние, нависая сверху. Чонгуку становится страшно. Такого Чимина он еще не видел. Такой… настоящий?       — Так почему ты ревел? Девушка бросила, и ты побежал целовать меня? — Паку жарко критически. Хочется выплеснуть все. Потому что в голове не укладывается, что за «нам нечего обсуждать». Какого хуя нечего?       — Чимин, успокойся…       — Сука, ты говоришь мне успокоиться? Как же тебе легко говорить, — Чимин истерически посмеивается — его выставляют еще и стервой, круто. Что еще? — Значит, не хочешь говорить? Говорить про того странного мужика, говорить про наши отношения, про то, что ты как баба заревел, — а вот тут, кажется, перегибает.       Пак не контролирует себя.       — Что? Ты, блять, знаешь, что вообще несешь сейчас? — Чонгук подрывается с места и берет за грудки Чимина, чуть ли не выплевывает слова ему в лицо. — Не хочу говорить — не лезь, понял? Дело это не твое, ты мне никто, чего требуешь? — он ближе прижимает к себе ничуть не испугавшегося Чимина. — Смешно? Ну окей.       Чонгук ударяет Пака, попадает по скуле и отшвыривает — на большее его не хватит.       — Окей, — удар пришелся несильным, Чимин быстро поднимается и подбегает к сжавшему кулаки Чону, целуя.       — Сука, — сквозь зубы шепчет Чонгук и отталкивает Чимина. — Шлюха, — смеется. — Ты просто шлюха. И почему мне казалось, что ты другой? — словно у себя спрашивает.       Он вытирает влажные губы рукой и быстро выбегает в коридор. Как же все бесит, как же хочется вмазать этому Чимину, вырвать все его крашеные волосы и хорошенько разукрасить тело, да так, чтоб потом не встал.       Но не может.       Какой же ты слабак, Чонгук.       Чимин подбирает себя с пола и садится рядом с раковиной. Шлюха? Никогда не думал, что кто-то будет его так называть… черт, как же противно. От себя, от слов, от действий в целом. Скула горит пламенем, будто ее кто-то обжог. Только огонь этот по телу прямо к сердцу пронесся и теперь каждый раз вспоминается.       Ну и дебил.       Зачем такое говорить?       Чонгук слабак, раз просто не решился рассказать все, слабак, раз вместо того, чтобы прижать к себе и сказать, что да, ты мне нравишься, и когда это произошло, я без понятия. Но мне страшно до усрачки, страшно так, что каждую ночь я все больше думаю об этом, и одни только мысли убивают меня. Что мне тебе сказать? Что ты мне нравишься?       Как?       Если я сам себе этого сказать не могу.       Неправильно.       Поэтому нам не о чем говорить.       Чимин теребит подол футболки. Что-то внутри подсказывает, что он очень больших делов наворотил, и, кажется, разваривать все это все-таки придется. Но, черт, Чонгук говорил так холодно, отстраненно, без толики сожаления от произнесенного, что злость по новой душила от недавних воспоминаний и колких слов. Чимину, мягко говоря, неприятно.       Осознавать свои ошибки всегда сложно, да?       Он сильнее вжался в кухонный столик и стиснул зубы до скрипа. Больно. Обидно. За кого его считают? У него тоже есть своя гордость.       Ай, да пофиг на все.       Пак встряхнул головой и через силу улыбнулся — кто-то все равно пойдет навстречу, если, конечно, это вообще нужно. Он встает резко, в глазах немного темнеет, и начинает кружиться голова, круги перед ним становятся какими-то невообразимо большими. Что?       Чимин присаживается на стул, хватаясь за волосы, и трясет головой, часто моргая. Что такое? Почему не проходит? Вроде все так же: голубые шторы, яркий свет и небольшой столик с вазочкой посередине. Только как-то размыто, мутно все это видно, будто кто-то заляпал фокус, а глаза никак настроиться не могут. Голову ведет в разные стороны, держать ее кажется какой-то пыткой, будто она весит несколько тонн. Странно. Пак морщится.       Может, что случилось?       Точно, аптечка.       Он еле поднимается на ноги, вцепляясь в скользкий стол короткими ноготками. Его трясет, боль пронзает всю голову, кажется, внутри происходит ураган вселенских масштабов. Будто несколько острых лезвий медленно, словно на пробу, по одному пронзают сначала виски, пробираются к мозгу и тыкают более усиленно, играясь.       Черт, да что такое?       Чимин, пошатываясь, проходит по коридору к дверям в гостиную и падает, спотыкаясь заплетающимися ногами о порог. Только глаза уже не открывает.       — Ю-ю… — и закрывает глаза.

***

      Чонгук уже несколько часов сидит, уткнувшись в телефон, и смеряет каждого прохожего презрительным взглядом. На экране горит номер Чимина, и плевать, что Чонгук давно его уже запомнил — не специально, само как-то вышло. Просто когда-то, казалось бы, совсем недавно, они смеялись над глупыми шутками в интернете, потом уже гуляли вместе и скрывались от… ох-х, он и забыл про него. Бли-ин.       Извиниться.       Надо извиниться.       Чонгук уже поднимается с насиженного места и берет в руки телефон, почти нажимая зеленую кнопку, как мобильник в руках начинает вибрировать. Неужели сам Чимин позвонил?       Но это же Чонгук должен был…       — Так, — Чонгук понимает, что это всего лишь сообщение и прочитать его следует незамедлительно, и насрать, что не только он наговорил лишнего… Его гордость, его… а почему он так взвинтился? Из-за слов Чимина об этом мужчине? Но ведь он прав — они с Чимином довольно-таки близки, чтобы делиться таким друг с другом, просто… Чонгук все еще боится себя, своих устоев, больше никому не довериться, что… а что?       — Просто прочитай, это же сообщение, — более раздраженно повторяет Чон и нажимает открыть сообщение.       Приходи сегодня, нам надо поговорить.       Господи, как же бесят его эти точки в конце. Чонгук устало выдыхает — мало того, что его ожидания не оправдались, так еще и этот мудак пишет. Черт с ним. Чонгук сжимает руки в кулак, впивается до побеления ногтями в кожу и поджимает губы в узкую линию. Пофиг на все. Он замахивается, чтобы выбросить телефон, как вибрация повторяется.       Прочитал.       Бля-ять. Зачем он вообще это читает?       Я жду тебя сегодня в том ресторане в двенадцать. Будь готов к серьезному разговору. Думаю, мы сможем найти общий язык.       Я же знаю, что ты все видел, поэтому оправдываться не буду.       Буду ждать.       Чонгук выходит из диалога, за которым осталось последнее, непрочитанное сообщение:       Только попробуй не прийти.       Он набирает на телефоне номер и вызывает.       На удивление, на том конце отвечают быстро.       — Да? — голос монотонно усталый и остраненный. Оно и понятно. — Мы могли бы встретиться? Это Чонгук…