Don't give me a better chance at you

***

      Чонгук настраивается на серьезный разговор и то, чем будет делиться с Чимином при встрече, выдыхая. Им, и правда, давно надо было поговорить: по душам, ничего не скрывая, высказать все, что беспокоит и что они, в конце концов, чувствуют друг к другу. Он сжимает в руках пакет с множеством лекарств и, выйдя на улицу, вдыхая свежий воздух, закатывает глаза. Всего минутку так постоит и пойдет. Мысли смешиваются в кучу, их множество, их дофига, на самом деле, но одна главенствует. То лицо, подавленное, убитое, словно тогда, когда к нему приходил отец, когда он узнал про Юнги.       Стоп.       Чонгук резко распахивает глаза и смотрит куда-то вперед. Чимин, случайно, не вспомнил ли всё? Парень бегает глазами по всевозможным поверхностям и на минуту теряется. А что, если это правда? Что, если Пак вспомнил, тогда… тогда всё сходится. И то, как он выпроводил Чона из квартиры, и то, каким взглядом смотрел на него. Темноволосый мечется внутри, разрывая собственное сердце на миллиарды частичек, потому что именно он должен был рассказать Паку.       А потом совсем не весело усмехается.       Опоздал, Чонгук, и, кажется, уже давно.       Он только подрывается с места, как его запястье перехватывают настолько сильно, что кровь перестает поступать по руке, и пакет с легкостью выпадает. Чонгук переводит взгляд сначала на захваченную в плен конечность, замечая тяжелые мужские пальцы на ней, а потом, сглотнув, мажет взглядом по чужому телу, останавливаясь на лице. Нет.       Парень мечется, места себе не находит, пытаясь вырваться их грубой хватки, но, ощутив на своем плече еще одну руку, понимает, что это бесполезно. Чонгук смотрит на них испуганным взглядом, боится, скорее всего, даже не за себя — за Чимина. Он не может просто так оставить парня, не может даже принять мысль, что в ближайшее время не увидит его. Потому что потом будет поздно.       Гук пару раз кусает вскользь этих мужиков, рассчитывая хоть на какую-то отдачу, но даже он, накаченный парень, кажется просто песчинкой по сравнению с мужчинами. Они насильно ведут его в неизвестное направление и не говорят, даже внимания не обращают на почти слезные мольбы остановиться.       «Ну конечно, им же за это платят», — думает парень. — «Да и когда это вообще прокатывало, не впервой же».       Чонгук все равно рыпается, кусается и кроет всех отборным матом, умоляет дать хотя бы пять минут, но все без толку. Эти громилы как будто железные. Они тащат его, словно какую-нибудь тяжелую сумку. Как бы привычно. Однако, когда Чону все-таки удается заехать одному кулаком по щеке и заставить кровь литься из носа, у них, видимо, терпение заканчивается. Потому что после этого наступает нестерпимая боль и темнота.       Неизвестность.

***

      Чимин смотрит на кровавую руку, потом на свое отражение в осколке и разочаровывается. Потому что нифига не легче, только колющая боль от порезов, несколько царапин и разбитое зеркало. Или потому что перед глазами плывет Чонгук? Он как будто пытается Чимина с концами с этого света сжить, он ему уже снится. Вот, например, сейчас через это проклятое зеркало позади него стоит Чонгук и усмехается, даже не так, в открытую смеется, заставляет Пака жмурить глаза. Но от этого не лучше. Вместо привычной темноты лишь этот парень. Тянет к нему руки и злобно хохочет.       Да что такое?       Его сознание как будто больное, из Чонгука монстра какого-то делает. Как бы Чимин не боролся с собой, той минуты у порога ему не хватило. Всего разок увидеть, один-единственный, не многого же он хочет. Пак уверяет сам себя, что совсем чуть-чуть. Чимин сжимает кулаки и сквозь силу улыбается, он бессилен, он… что происходит, это шутка такая? Что с ним?       Пак ведь сильный, справится. Пусть болит немножко, но ведь терпимо, после этого много кто живет. Может, даже лучше, чем до всего случившегося. Он последний раз всматривается в образ растрепанного паренька, что отражается в осколке, и сжимает его в руках. Хватит. Он всё забудет. Чонгука. Юнги. Того Чимина. Отца. Их для него не было и не будет существовать.       Теперь только Пак Чимин, прошлого нет, только будущее. У него экзамен в художке, провалиться нельзя — судьба сейчас решается, а он сопли распускает. Поначалу будет сложно, но нет такого, с чем бы парень не смог справиться, не существует нерешаемых задач. Блондин улыбается более естественно и, осторожно обойдя осколки, несется на кухню за метелкой. Убрать бы все и… он останавливается у стены в коридоре, смотрит на дверь.       Парень ни на что не надеется, просто Чонгук говорил, что вернется, что быстро сходит и придет обратно. Однако его нет. Ни через минуту, ни через две. Чимин почему-то стоит, хотя видеть его лицо снова нет никакого желания. Ждет, приводит мысли в порядок и, ступив несмело на шаг вперед к двери, делает второй. А потом третий и четвертый, оказываясь прямо перед ней. Он осторожно касается ручки и приоткрывает, выглядывая. Никого.       Чего и стоило ожидать.       Пак с психом захлопывает ее. Он не ждет, не ждет он! Чимин вбегает в квартиру, тяжело, чуть ли не задыхаясь, дышит и теребит собственные волосы, будто вырвать хочет. А потом смеется — что он творит вообще? Блондин возвращается на кухню за необходимым и быстро прибирается в ванне. А потом, решив, что, если начинать с нового листа, нужно убрать все.       Оказывается, его маленькая квартирка только делала вид, что ничего в себя не вмещает. Ее размеры кажутся все больше, пока Пак прибирается чуть ли не полдня, но еще тут, там, а если обернуться, то и вообще как не начинал ничего подобного. Да что за черт.       Чимин усаживается на диван и протяжно, счастливо вздыхает — осталась только кухня, там нужно будет перетащить несколько вещей и всё. Одинокая капелька пота скатывается с его лица, и Пак, будучи в слегка приподнятом настроении от предвкушения чего-то нового, стирает ее, обещая себе на будущее, что больше запускать все это не будет. А вообще, он устроится на настоящую работу, найдет себе самых-самых верных друзей, забудет про свой страх, и жить будет классно.       Еще бы девушку найти, чтоб милая была, любила его сильно-сильно, вечерами бы они обнимались, разговаривали ни о чем. И Чимину не надо большего.       Блондин решает, что на сегодня он молодец, да и устроиться на работу в час ночи не очень хорошая перспектива, поэтому, если сейчас немного поучить заданного в универе, а потом попытаться сделать несколько эскизов, можно лечь спать пораньше. Парень радостно хлопает в ладошки, мысленно еще гладит себя по голове и присаживается за стол.       Долго смотрит в учебник. Не читает, не учит, просто смотрит.       А потом достает телефон из кармана, быстро набирает сообщение и откидывает его в дальний угол кровати, чтобы не мешал. Может, завтра? Да, тогда он и нарисует, и поучит, и даже на работу устроится, а сегодня… сегодня же можно отдохнуть. Чимин берет карандаш и начинает рисовать. Просто человека из головы. Чимин-и; 1:27. Чонгук, ты говорил, что придешь…

***

      — Господин, мы сделали то, что вы просили. Нам привести его сюда? — мужчина почтительно кланяется, чуть ли не утыкаясь в пол, и дежурно улыбается, не смея поднять взгляда. За его спиной слышатся отборные маты и угрозы, мол, что-то там про… э-э-э… кажется, что им не жить? Или же наподобие этого. Потом пыхтение и, видимо, смирение с происходящим.       — Да, заведи его сюда.       — Хорошо, Господин! — он оборачивается и кивает кому-то за дверью, помогая руками и мимикой. В комнате тут же оказывается слегка потрепанный по своей же вине Чонгук прямо у ног мужчины в довольно-таки дорогом костюме, с усмешкой и пренебрежительным взглядом смотрящим на него. Парень резко поднимается на ноги, ступает на шаг к нему и замирает. Невольно в голове всплывают картинки его прошлой такой выходки, и, честное слово, если бы не власть над ним, Чонгук давно бы ему глотку перегрыз, предварительно отрубив руки. Эти мысли появлялись каждый раз, как парню приходилось быть на коленях перед этим человеком. Унизительно.       — Чего тебе? — Чон сплевывает на пол, оглядывая новый интерьер комнаты. — Что, накупил новых безделушек? — а потом резко начинает хохотать, вызывая злобный оскал на лице напротив.       Мужчина хлопает на кресло рядом с собой, закидывает ногу на ногу и обводит взглядом Гука. Чонгук стоит, всё еще оглядываясь по сторонам. На большом деревянном столе множество статуэток, по полкам раскиданы лицензионные книги из разных стран. Что ж, неплохо он живет, неплохо. Потом, когда парень немного выходит их своих мыслей и видит недовольное лицо мужчины, явно чего-то ждущего, он показывает средний палец и складывает руки на груди.       — Хорошо, будешь стоять, — он лишь хмыкает, выпрямляется и становится серьезнее. — Думаю, ты догадывался, что в скором времени окажешься здесь.       — Быстрее, у меня дела, — пытаясь звучать как можно увереннее под холодным взглядом, чеканит Чонгук, решив все-таки присесть. Возможно, разговор предстоит серьезный. Но ведь и у него теперь есть, чем ответить — та встреча в парке хоть и давит на больное, но она как туз в рукаве. Темноволосый улыбается радостно, уже готовясь его озвучить, но его резко обрывают уже на середине мысли.       — Не спеши, у тебя еще много времени. Чонгук-а, — он делает насупившийся вид, показывая пальцем, мол, плохой мальчик. — Но, на самом деле, у меня тоже планы. Я вот тут смотрю, твои оценки пошли на снижение, на работу не выходил почти неделю подряд без каких-либо причин… — мужчина опять вздыхает, когда ему на дают договорить.       — Что? Ты серьезно сейчас? Что за недовольства? — Чонгук в крайнем бешенстве теребит подол кофты, злобно облизывая губы. — И когда тебя стали интересовать мои оценки, успеваемость и… работа? Может, мне еще зарплату тебе отдавать? — Парень подрывается с места, не в силах усидеть на месте от возмущения. — Да блять, ты заставил меня идти к какой-то там женщине, чтобы взять мутные документы… мне было тогда пять, и, сука, я даже не знал, что за хуйню несу и что, — вдох. — Что меня вообще могли убить, — Чонгук сглатывает подступающий ком обиды и сжимает кулаки.       — Я же твой отец, — он игнорирует последние слова парня, делая лицо невозмутимым. — Как я могу не волноваться? Мне же интересно, как дела у моего сына.       Чонгук вздыхает. Что и следовало ожидать. Он вновь присаживается на место; слезы от такого давно перестали течь, просто привык.       — В общем, ближе к делу. Чонгук, я бы на твоем месте промолчал о неприятном инциденте в парке, — мужчина хмурит брови, показывает всем видом, что не хочет дальше слышать. — Мне вот что интересно: что это за паренек такой?       У Чонгука сердце сжимается до размера горошины, когда на столе оказываются фотографии Чимина. На одной из них темноволосый узнает тот день, когда они прогуливались в парке, тогда и встретили отца Чонгука с той девочкой. Парень берет в руки и ближе разглядывает остальные картинки: вот он идет за покупками в магазин, по фото понятно, что сделаны они недавно — Чимин очень бледный, и… о боже, что у него с рукой? Потом…       Чон выкидывает фотографии куда-то в сторону, устремляет разозленный взгляд на отца и чуть ли не хрипит, сам удивляясь от севшего внезапно голоса:       — Откуда ты его взял? Ещё и за моими друзьями следишь? Не слишком?       — Нормально. Особенно с таким сыном. Ты мне вот что скажи: кто он для тебя? Лучше честно ответь, знаешь же, что будет, если солжешь, — мужчина прислоняется ближе к лицу Чона и с довольным лицом продолжает. — Я все равно все знаю.       — Сука, — шипит Гук. — Ты вообще не был никогда отцом, с хуя ли тебе вообще следить за мной?       — Ты — позор семьи, что в этом непонятного? — мужчина обхватывает трясущуюся руку Чона и более громко добавляет. — Отвечай на вопрос, я сказал! — у Чонгука от этого внутренности холодом покрываются. Думая, что его эти слова уже давно перестали задевать, он, видимо, глубоко ошибался. По телу пробегает мелкая дрожь, а слова из головы резко улетучиваются. Что значит боль?       Боль, это когда родной отец говорит про тебя так, когда так же говорит и про того, кто тебе нравится. Чонгук в миг бледнеет, скукоживается весь и как можно дальше отодвигается от этого противного лица, придвигаясь к дальнему краю дивана. Хочется встать и уйти, наплевать на всё. Темноволосый открывает рот, чтобы что-то сказать, и с безмолвным, обреченным вздохом глотает воздух.       «Ты — позор семьи», — прокручивает в мыслях он, как оригинально. И жестоко.       — Друг, очень хороший друг. И если ты хоть что-то сделаешь ему, я… — Чонгук запинается и в мыслях стучит головой о стену. Ведь что вообще можно сделать этому человеку? Тут повсюду охрана напихана, да и сам он вполне себе накачанный, так что сможет постоять за себя. Чонгук… как ненужная вещь.       — В общем, перейдем к делу. Я так и рассчитывал, что ты не признаешься. Ты же не думал, что отец настолько глупый и старый, даже не догадается, как его сын постепенно превращается в гея? — а потом еще долго и громко хохочет. Чонгук знает, это у него такая реакция на крайне неприятное дело, вещь, ситуацию. Ему бы тоже все сломать, выдернуть все эти полки с драгоценностями, слишком уж он устал. Но последние слова заставляют холодному поту взять верх над мыслями, и парню приходится только испуганно хлопать глазами, держать себя в руках. Потому что мерзко.       — Поэтому, чтобы ты не мешался мне на глазах и еще чего не наделал, я отправляю тебя в Испанию. Со временем ты научишься их языку, традициям и, возможно, найдешь себе девушку побогаче, — последние два слова он выговаривает более едко, надавливая на раны. Он всегда так делал, постоянно показывал, кто из них двоих главнее.       Только вот Чонгук не хочет всего этого от слова совсем.       Он делает безразличное лицо, будто подобное его ничуть не задело, и разваливается на кожаном диване поудобнее. Самое время воспользоваться своим тузом.       — Если ты думаешь, что сможешь как-то мне угрожать увиденным в парке тогда, то глубоко ошибаешься, — он начинает усиленно искать что-то в телефоне. — Вот, смотри, это твой билет на рейс в Мадрид. Соглашайся, пока не поздно. У тебя есть неделя всё обдумать. Если хоть заикнешься своей матери об этом — будешь гнить в Индии в самых захудалых трущобах. Не думаю, что ты хочешь этого. И да, не надейся опозорить честь нашей многоуважаемой семьи — не будь геем, хотя бы не показывай это всем, как будто твоего прошлого не было — есть только настоящее, красавица-девушка там, деньги, что еще там хочешь. И не делай такое лицо, будто обижен на весь мир — отец желает тебе только добра, но до того, как ты сам себе штыки в колеса не поставишь.       Он поднимается с места и кивает охране, мол, уберите это с глаз подальше.       — Ах да, чуть не забыл, тогда твой… вроде бы Чимин или как там его, будет жить припеваючи, ты уж постарайся за неделю до вылета не расстраивать меня.       — То есть ты хочешь, чтобы я пошел по твоим стопам и женился по расчету? — а потом Чон, как будто что-то вспоминая, язвительно посмеивается и вырывает руки из лап этих громил. — Ты же был бомжом, когда моя мама по-настоящему влюбилась в тебя и приняла в семью. А ты, ублюдок, воспользовался ей, нет, деньгами.       — Вот именно поэтому и говорю тебе найти хорошую девушку. Я желаю тебе только лучшего. Смотри, у меня брак по расчету, но живется-то очень даже хорошо. Я бы сказал, отлично. И еще, — он подходит ближе к Чонгуку, кладет руки на его подбородок и язвительно-ласково проводит по щеке вырывающегося парня, покрасневшими глазами смотрящего на него. — Ты же не скажешь, что у меня есть ребенок на стороне? Иначе твоему Чиминушке голову придется забрать. А я могу, ты же знаешь, что могу сделать это как раз-два, — мужчина следит за реакцией сына и, довольный, продолжает. — Не бойся так. Всё только в твоих руках.       Чонгук сглатывает резко вставший ком в горле и выпучивает глаза. Услышать такое было верхом неожиданности.       — Ты ебнутый. Тебе только деньги и нужны! — кричит парень, задыхаясь от недостатка кислорода и обилием слез.       — Я знаю, — говорит спокойно мужчина, но Чонгук его прекрасно слышит даже из-за двери. — Но маме это знать необязательно. Ты там лучше думай быстрее, а то видеть твое лицо в моей квартире не могу, противно.

***

      Чонгук уже второй день не выходит из комнаты, пялясь в одну точку. Первые сутки было сложно, потом стало как-то привычнее. Он мысленно отсчитывает время — осталось еще пять дней. Пять дней до вылета, пять дней до того, как его прошлого, и правда, уже не станет, только однообразное будущее, работа и, если найдет, новые друзья, друзья… Открываться людям почему-то стало сложнее, Чонгук уже и не помнит, когда последний раз сам заводил знакомства. Не помнит, когда последний раз видел радостного Чимина. Он даже не попрощался, не поговорил с ним.       От раздумий уже голова раскалывается, будто держит невыносимый груз — тонн так в десять. Парень стал очень бледным, ничего не ест, спит больше, чем существует в этой реальности. Сон дает расслабиться, забыться. А Чонгуку сейчас это жизненно необходимо. Сначала было сложно невыносимо, грудь жгло настолько, что, казалось, боль эта проест всю кожу к чертям, даже пепла не оставит, а потом… а потом пришлось смириться. Силы с каждой минутой куда-то пропадали, на смену им вселенская усталость от жизни, непереносимость людей, что изредка заносили ему еду, к которой он так и не притрагивался, и пустота.       Она заполнила все в Чонгуке. Да, он и раньше не общался с отцом, ненавидел его всеми фибрами, но, когда он стал добиваться успехов в школе, когда стал работать усерднее, его детскому счастью не было предела. Потому что отец хвалил его, ласкал и говорил элементарные «молодец», «какой хороший у меня сын растет». Он такого даже от мамы не получал, родители вообще были скупы на эмоции, бездумно давали деньги на проживание и говорили поменьше появляться дома.       Но Чонгук всегда приходил в свободное время. Потому что скучал.       А потом начался этот подростковый возраст. Ты наивно влюбляешься, даришь всем свое счастье и начинаешь сраться с родителями. Или понимать действия, на которые раньше смотрел с детским энтузиазмом. Вот и Чонгук начал понимать, что все эти ласковые «Чонгук-а молодец» были, чтобы мальчик больше не надоедал со своими проблемами, чтобы, наконец, ушел, чтобы «жил самостоятельно».       Он — позор семьи. Все его подростковые шалости, небольшие побои в школе, что случаются абсолютно у всех — всё давило на родителей, и они пытались просто-напросто избавиться от сына.       А потом, после особо большой такой выходки, сказали работать самому, несмотря на их обеспеченность. Сказали, что он им не сын и чтоб больше не появлялся на глаза. Чонгук тогда чувствовал себя до ужаса виноватым, отстранился ото всех. И как-то научился жить с мыслью, что был и вовсе не желанным ребенком.       Привык.       Чонгук вспоминает это, несмело улыбается и зарывается головой между согнутых колен. Да, всё, что ему хотелось в детстве, да и сейчас, это «сынок, мама и папа тебя очень любят, ты же знаешь?», а потом крепкие, искренние объятия и смех. И что теперь произошло? Отец думает, что Чонгук все расскажет, нарушит их семью из-за его связей на стороне, о которых мама и не подозревает, поэтому решил, что их любимый сын будет жить как можно дальше от них, что деньгами от него можно отделаться.       Он за день метаний, за ночь бессонницы взвесил все «за» и «против» и теперь, настроившись, теребит пальцы, щелкает ими. Если родители лишили его любви, родительской теплой любви, понимания, поддержки, если у него на них обида, то… он все равно не разрушит семью. Не имеет права просто. И Чимина… если отец сказал, что Пак будет жить хорошо, то не лучший ли вариант будет сделать, как тот хочет?       Чимин, он уверен, справится, он хороший мальчик, сильный. Такие, как Пак, многого достигают. Чонгук просто оставит это на произвол судьбы, не как прошлое, а как хорошие воспоминания. Возможно, он будет помнить его какое-то время, потому что и правда было что-то между ними, это не объяснить словами, только по-настоящему почувствовать. И они почувствовали, ощутили.       Чон прекрасно понимает его, Чимина, насчет родителей. У него тоже не было достаточного внимания с их стороны, не было должной доли любви. И когда они стали сближаться, Чонгук понял, что если сейчас не остановиться, потом будет слишком больно, они привыкнут друг к другу, или привыкнет кто-то один… а потом? Просто тогда, при поцелуе, он ощутил что-то больше безразличия, это было в новинку, очень приятно и… будоражаще.       Парень еле поднимается на ноги, от однообразного положение, не меняющегося на протяжении достаточно большого количества времени, они сильно затекли, и идет к двери, стучит несколько раз, та несильно распахивается. Он робко шагает вперед, к кабинету родителя, и заходит внутрь.       — Решил? — тут же заявляет мужчина, не отрываясь от созерцания каких-то важных бумаг.       — Решил.

***

      «Осталось совсем чуть-чуть», — думает Пак. — «Немного сюда запихать, потом туда и закрыть. А потом самолет, новая страна с новыми возможностями и… ммм… и новое будущее». Чимин радостно садится на новенький чемодан, с трудом закрывает его на замок, защелкивает еще какие-то там коды и поднимается с кровати.       Комната остается всё такой же, привычные белые стены уже не давят с прежней силой, как будто даже эта захудалая маленькая квартирка рада, что Чимин, наконец-то, справился с собой и собрался с силами. Потому что было, и правда, сложно. Но вспоминать теперь об этом с той бывалой тоской не хочется. Пак улыбается на прощание родным стенам, выпивает кружку холодной воды и подходит к зеркалу — новая прическа делает его более сексуальным, ну, по крайней мере, он так считает. Самое страшное парень пережил, теперь в добрый путь можно с легкой душой отправляться.       Он смотрит на часы — полдвенадцатого ночи. Самолет на два, но приехать нужно заранее, ибо опоздать нет никакого желания. Да и дома попросту не сидится. Чимин еще раз зачем-то оглядывается, и в голове буквально на секунду вспоминается привычный бархатный голос Гука, а в глазах мелькает неуверенность и страх, а потом хлопок дверью.       Потому что он не будет жить прошлым, у него есть мечты, есть работа, есть желание избавиться от мыслей и полюбить себя. Тем более, с того ухода Чонгука прошло уже полгода, и раз за это время Чимин не понадобился ему, значит и не нужен был, если он так легко смог его забыть, то не показывает ли это, что Пак должен сделать то же самое.       Должен, еще как должен. Страшно, но многообещающе, непривычно и некомфортно, но не учили ли нас в детстве, что нужно выходить из своей зоны комфорта?       И забывать людей, если ты им не нужен.       А Чимин ведь все эти полгода ждал, верил, что его Гуки все-таки придет. Извинится, что так долго отсутствовал, и Чимин бы простил. Да и на что ему обижаться. У него было время подумать над их отношениями. И ведь они никогда не обязывали друг друга, никогда не говорили о том, что для них важно. А, может, в жизни каждого и правда не важен был ни один из них.       Чимин думал, что Чонгук безумно нужен, Чимин находил в нем себя. Но когда-то ему просто надоело ждать.