Don't give me a better chance at you

***

      Дневное солнце ярко светит прямо в глаза парню, слегка поблескивая и играя с его покрашенными волосами. Чонгук смеряет взглядом уже привычные стены трехкомнатной квартиры и поднимается. Опять кошмар. Опять бессоница. Опять прежняя усталость и неизвестные силуэт парня во сне. Это длится уже третий год, и как прикажите избавляться от всего этого? Мадрид красивый город, это однозначно. Все его фигурные здания, небольшие улочки и много-много людей.       Но Чонгук не этого хотел, уезжая из Сеула. Он хотел спокойствия, отставить прошлое и хорошо зажить. А получил… да, в принципе, ничего не получил. Все эти люди, искоса глядящие на его азиатскую внешность, показывают пальцами и щурятся из-под огромной панамы. Их можно разделить ровно на два типа: «В-а-а, Чонгук, какой же ты красивый» и «фу, опять этот узкоглазый». Темноволосый уже давно привык к этому, он бы и дальше так жил, но…       Нет сил. Засыпая на несколько часов, он просто боится опять быть подверженным этим страшным снам, они окутывают его цепким железным кольцом и душат. Настолько сильно, что либо он сразу проснется от недостатка кислорода, с тонной холодного пота на простыни и дрожащими коленями, либо будет продолжать смотреть, как во сне этот самый силуэт, стоящий на горизонте, будет цеплять его тьмой и медленно давить. Странно, но началось это примерно через месяц после его приезда сюда.       Чонгук даже не осмелится назвать это жизнью. Просто существование. Просто в какое-то время он потерял себя как человека.       Жить каждый раз, чтобы подольше отгородить себя от сна, от этой одинокой кровати и белых простыней. Работать, учиться, зубрить. Вот так и проходит его время.       И сегодня не исключение. У него вообще исключений не было.       Чон смотрит на будильник и упрекает себя — тело-то не железное, ему тоже, как бы он не хотел, нужен сон и отдых. Вчера удалось на час побольше поспать. Темноволосый берет телефон в руки и обратно укладывается на кровать, забираясь под кромку теплого одеяла, не смотря на то, что на улице жаркое летнее солнце, а градус превышает за тридцать пять. Ему холодно.       Все-таки решив, что в телефон пялиться в свой выходной он не хочет, Чонгук откладывает его обратно и снова закрывает глаза. Выходные он не любит больше, чем обычные дни — там ты не устаешь, не загоняешь себя чуть ли не до потери пульса и постоянно думаешь-думаешь-думаешь. Он старается отложить мысли подальше и удобнее укладывается, пытаясь скрыться от лучей.       — Ва-а-а, и че ты тут валяешься? — парень вбегает без стука в спальню и тут же плюхается на кровать, — ты забыл, какой сегодня день? Ну же, не говори, что забыл, — обиженно тянет гласные он, с каждым словом прибавляя звонкости своему низкому, невероятно красивому голосу.       — Отстань, — Чонгук зарывается в одеяло еще больше и уже оттуда добавляет, — помню я. С днем рождения тебя и все такое. Кстати, — темноволосый все-таки выныривает из душной ткани, — как ты зашел и почему я не услышал. И еще, — Чонгук становится серьезным, — каково ты приперся в мой выходной?       — А-а-а, ты про это? — парень машет перед носом Чона связкой ключей и, довольный как ребенок, квадратно улыбается, — Чонгук, мне пофиг там на твои кошмары, сегодня ты полностью в моем распоряжении. Я пригласил всех своих знакомых. Прикинь, — он наклоняется ближе и, словно говорит какую-то тайну, осторожно шепчет, озираясь по сторонам, будто кто-то в его пустой квартире может их услышать, — я даже из других стран пригласил человечков. С несколькими я разговаривал только по скайпу, с некоторыми я виделся лично, правда, максимум по одному разу. И еще, там будут красивые азиаточки, найди уже себе красотку-девушку и заживи с ней припеваючи. Не могу смотреть на твою кислую мину по утрам, — друг треплет его по растрепавшимся прядям и забирает одеяло.       — Мне твой отец сказал, что ты уезжаешь в США через неделю на три дня, дела тип какие-то важные, — он звонко хохочет, замечая сотни пупырышек по всему телу парня, — ты все еще мерзнешь без одеяла. Я тут парюсь в этом всем, — Чонгук следит взглядом за парнем, показывающим на свою одежду: короткие шорты на красивых, стройных ногах и легка футболка.       — Я не привык так, — Чонгук уныло подгибает под себя колени и, словно загнанный щенок, смотрит из-под опущенных ресниц на друга, — и в США я не хочу.       — Пофиг мне, сегодня оденешься так, как я тебе сказал. И в США тоже поедешь. Прости, Чонгук-и, но даже мне нельзя твоему отцу перечить, помнишь прошлый раз, как только мы познакомились? — а как такое забудешь, думает Чонгук, это вообще возможно? Его отец не человек — зверь. Только деньги, только… ну, в принципе, его больше ничего и не волнует. Темноволосый усмехается, как бы ему в такого же монстра не превратиться.       — Во сколько ты отмечать будешь, м, Тэхен-а?       И этот самый Тэхен, Чонгук уверен, внутри себя ликует, что уговаривать этого друга Чон-только-работа-и-учеба-Чонгука не пришлось. Темноволосый замечает радостную мину друга и улыбается — хоть кому-то он нужен, важен, хоть кого-то он делает настолько счастливым, а большее разве нужно? Да и почему бы не проветриться? Забыться, наслаждаясь наивкуснейшими испанскими коктейлями и вкушая тихую музыку. Люди здесь приветливы, кто бы что ни говорил, и благодаря этому он не задыхается тут от депрессии.       — О чем задумался? — Ким осматривает друга, попутно выискивая что-то в его незамысловатом, но не менее дорогом шкафу. Как бы Тэхен не не любил отца Чона, деньгами тот его не обделил, хоть за это спасибо. Но, подождите-ка, что за? Тэ вскидывает брови, в целом осматривает гардероб друга и измученно вздыхает.       — И это ты называешь гардеробом? — он с пренебрежением, будто трогает самую противную вещь в мире, берет тучу белых, абсолютно схожих друг с другом (нашивки можно не считать) футболок. Потом вскидывает свой коварный взгляд на тут же тушующегося Гука и потирает ладошки друг о друга. — Чтобы уплетаться за девушками, и чтоб эти девушки были красивые, нужно, первое: быть супер-секси-мужчиной, либо милашкой и невинным пареньком. Но я хочу второе, это тебе больше подходит. Второе: вести себя подобающе. Третье: распускать руки. чтобы все поняли о твоих намерениях.       — Что? Тэхен-а, я не хочу никаких девушек соблазнять, — Чонгук почти обреченно вздыхает, понимая, что от этого сумасшедшего теперь не отвязаться, если все будет не по его. Поэтому все будет так, как сказал он. Черт. И сунуло тогда, три года назад, познакомиться с этим чудиком. В туалете. Во время природных позывов.       Тэхен больше ничего не говорит, продолжает что-то рыскать в однообразном шкафу и, с мелкой испариной на лбу, весь помятый и потрепанный где только можно, высовывается.       — Нашел. В этом ты сегодня пойдешь, — он вытягивает столетней давности штаны, почти полностью облегающие все изыски подкачанных ног младшего, и небольшую толстовку. И неприкрытое чувство, вырвавшееся из груди вместе с стотонным вздохом, заполнило все нутро Чонгука. Казалось, всё забытое давно забыто, все прошлое прошло, но почему тогда от былого так кровь в венах набухает, а руки-ноги дрожать начинают? Потому что именно в этой толстовке Чонгук пошел гулять с Чимином туда в парк, а потом по своей глупости тащил его на плечах до дома, когда конечности отказывались идти. Пак не тяжелый, но идти тогда нужно было несколько районов.       Тонкая оболочка снова порвалась. Гук думал, что выбросил все вещи из Сеула, накупив себе здесь новых. Но толстовку не смог, оставив ее на дне огромного шкафа, она до сих пор хранит запах бледного Чимина, такой приторно-сладкий запах спелых груш. Чонгук ненавидит груши, но его запах… готов нюхать вечно. Забыться, улечься где-нибудь на обрыве, всматриваться в красивые звезды на испанском небе и просто не сбегать. От себя. От прошлого, что так прочно и бережно не выпускает его сердце, и думать-думать-думать.       О Чимине думать хочется больше всего. Как бы он не протестовал, не делал забастовку самому себе, что помнить об этих сладких, невинно-пухлых губах просто кажется чем-то нереальным, невыносимыми даже запретным. Чонгук прикладывает пальца к своим губам и трогает сначала нижнюю, ведет по ней тихо, потом то же самое проделывает с верхней.       Незабываемо.       Темноволосый осматривается по сторонам и, мельком взглянув на циферблат, расширяет и так не узкие глаза, не свойственные для корейской внешности. Прошло с его подъема уже три часа. На кровати лежит небольшая записка, в конце которой незамысловатый смайлик, и одежда.       Ну и дурак же ты, Чонгук.       Я тут собирался с ним ходить по магазам, накупить чего-то хорошего, но ты, эдакий дурак, смотришь в одну точку и меня не слышишь. А у меня, вообще-то, сегодня день рождения и дела есть. Но, знаешь, я даже перестал уже удивляться, поэтому все-таки решил, чтоб надел ты такую излюбленную, исцелованную взглядом толстовку и дул ко мне. Будешь помогать готовить жрачку.       пс. дада, мой двадцать пятый день рождения я буду отмечать в своем домишке вечером.       ппс. дурак ты, Чонгук.                   HD       Парень невольно улыбнулся и стал собираться, времени уже прошло много, а он так ничего и не сделал. Чонгук подскакивает с кровати, так ничего и не поев, и подбегает сразу к ботинкам. Смотрит на них долго, мучительно, словно прожигает в них узорчатую дыру и, мысленно плюнув на них, надевает легкие летние кроссовки.       Пора, Чонгук, пора выходить из зоны комфорта, забыть уже.       А потом он смотрит в зеркало, поправляет слегка растрепанные волосы, быстро рукой зачесывает их назад и наигранно улыбается. Сначала наигранно, думает Чон, а потом войдет в привычку и ты, показывая на себя пальцем, будешь улыбаться всегда.

***

      Шагать, никуда не спеша, в свой выходной Чонуку приходилось редко. Вот так вот дышать легким свежим воздухом и втягивать приятные ароматы из маленьких магазинчиков с разными сладостями удается первый раз. Живешь ты тут третий год, работаешь-учишься, и только потом замечаешь, что вокруг тоже шипит и бурлит жизнь, она интересная, даже в некоторых местах загадочная, и ты, вроде как, достоин жить здесь. Парень хватает телефон и делает пару красивых фотографий, зацикливается на одной, особо понравившейся и улыбается.       Просто улыбается, потому что погода хорошая, потому что ненужные мысли не так сильно беспокоят, как и посторонний мир, мешающий то тем, то еще чем-нибудь.       — Извините, а не могли бы вы нас сфотографировать? — две миловидные девушки с яркими улыбками невинно смотрят на Чонгука и ждут. Парень сначала не понимает, что это к нему обратились, так как в большинстве случаев на английскую речь внимания не обращает, хоть и прекрасно понимает, просто потому что общается с корейцами. Потом, осознавая и хлопая смущенно глазами, что все прослушал, молча берет телефон из их рук и фотографирует.       Девушки такие девушки, мысленно усмехается Чон, они позируют в сотни тысячах разных и одновременно одинаковых позах, что глаза на лоб от жаркого солнца начинают течь, а руки затекают в одной позе.       — Спасибо. А можно с вами сфотографироваться?       — Я похож на статуэтку? — Чонгук недоуменно выгибает бровь и, провожая недовольную пару усталыми, затуманенными глазами, продолжает свой путь.       А потом, кажется, сварившийся мозг начинает окончательно дуреть. То тут, то там гуляют влюбленные парочки, целуются и ластятся друг к другу, мозолят глаза Чонгуку. Раньше он и этого не замечал, удовлетворенный, что его и так плотный график забивают еще больше, чтоб на сон времени оставалось как можно меньше. А теперь ходит, смотрит на это сопливое представление, кулаки как-то несвойственно сами сжимаются до побеления.       Как на зло, на месте их он представляет себя, на месте другого, второго человека… Чимина. Голова начинает кружиться, глаза превращаются в какое-то марево, стекло, попробуй их зажмурить — порежешься. Пак Чимин, чертов блондинистый балбес, из головы не вылазит. Просто заседает у него, заставляя сердце из груди выпрыгивать от тяжелых ударов о грудную, уже измученную диафрагму, хотя, кажется, куда сильнее?       Темноволосый резко хватается за грудину, стеклянно вытаращив глаза, впереди всё плывет, а тело будто немеет от жара внутри. Ноги как-то резко подкашиваются и устоять на них или встать хотя бы обратно не предоставляется возможности. Чонгук чувствует, как тот парень из сна своими темными, жилистыми пальцами хватает его горло и начинает душить. Так сильно, что, вдохнув, Чонгук чувствует еще более острую, словно сотканную из наточенных лезвий боль по всему телу.       Что произошло?       Пак Чимин? Чимин?       — Чимин… — и потом темнота. Кажется, Чонгук уловил знакомый голос и шаги перед собой. Или над собой? Где-то рядом эти шаги. Они будто сквозь толщу воды донеслись до его сознания. Чонгук снова скрутился, осознавая, что совсем поехал крышей. Потому что таким одержимым быть просто-напросто страшно.       Парень чувствовал, как его тело мешком сгребают под чье-то другое, уже ставшее родным, и несут. Чувствует вибрацию от сладкого, томного голоса, и чуть ли не улыбается. Улыбнулся бы, если б остались силы.       Неизвестно куда его несут, но Чонгуку нравится быть кому-то нужным. Это же значит, что еще остался человек, кому он нужен?

***

      Перед глазами медленно расплывается мрак и становится видно плотно зашторенное окно и какой-то непрекращающийся шум. Он поднимается с дивана, подминая под собой простынь, и потягивается. Ощущается на удивление легкая пустота и невообразимое предчувствие чего-то невероятно хорошего, нового и стопроцентно незабываемого.       Быстро пробежав от спальни в ванную и заглядывая в зеркало, Чонгук замечает будто другого человека. Синяки под глазами стали значительно меньше, лицо слегка припухло от долгого отдыха, а кожа так и светится… эм… здоровьем? Он прислоняется ближе к зеркалу, рассматривая нового себя и чуть ли не светится от удовольствия.       Потом умывается сам, приглаживает волосы назад и почти вприпрыжку шлепает на кухню.       — Блять, — мычит Чонгук, только сейчас осознавая, что находится в одних только боксерах в чужой квартире. Ощущения из прошлого давит на черепную коробку, заставляют напрячь все извилины и, наконец, всё вспомнить. Так, по порядку.       Сначала он шел, сфотографировал тех девушек, стал осматриваться по сторонам и… так. Что дальше? А. Потом в глазах темнота, Чимин, снова темнота и мерзкие руки. От воспоминаний о прошедшем у Чонгука волосы дыбом на затылке встают. Точно, мерзкие руки словно из-за стены касались его. Но касания были фантомными, ненастоящими. Супер, кошмары переместились в реальную жизнь, почему бы и нет?       Он упал, кажется, потому что закружилась голова. Тело вдруг заломило с неведомой силой, будто огромный груз взвалился на его плечи.       — Проснулся, засранец? — Тэхен заставляет Чонгука вернуться в реальность и вздрогнуть. Пот с новым приливом огибает все тело, отчего становится жутко неудобно и непривычно.       — И как можно было гулять под это палящее сердце в твоем то состоянии? Ты вообще иногда хоть в зеркало смотришься? Ничего не ешь, бледный весь, измученный ходишь, а потом еще думаешь, что если погулять в хорошую погодку, всё пройдет? Слышал когда-нибудь о солнечном ударе? — а потом усмехается, замечая опущенный взгляд вниз, — теперь, видимо, не только услышал, но и ощутил на собственной шкуре.       Тэхен смотрит на похорошевшего друга и невольно застывает на его острых ключицах и слишком красивых ногах. И как этого ребенка учудило гулять под таким пеклом, будучи на грани истощения? Ким же сказал, чтоб тот сразу плелся к нему, желательно на такси. Он бы его откромил, отпоил и спать уложил. Но он рад, что его Чонгук-и, его преданный, совсем невинный малыш хоть и упал в обморок, но выглядит счастливым. Выспался. Десять часов как-никак прошло, и ничего страшного, что уже час ночи и день рождения Тэ уже прошел. Вечеринка-то все еще продолжается.       А потом думает, что откуда ему можно было знать про солнечный удар, когда родители лишний раз не хотели поговорить с ним, даже видеть его, чего уж там волноваться о его здоровье, защищать от какого-то солнышка?       — Одевайся, и пошли внутрь. Вечеринка в самом разгаре, и раз уж ты решил вчера днем прилечь на асфальте под пристальные взгляды окружающих, я думаю, тебе пока пить не стоит. Зато еды тут дофига, обжирайся, — Тэхен мило стукает его по плечу и одаривает невероятно согревающей, пленительной улыбкой. Миллиарды частичек Чонгука сейчас разрываются от той нежности, что дарит ему старший.       Тэхен для Чонгука нечто большее, чем друг. Он спаситель, он нужный кислород, чтобы попросту не умереть в пучине скитаний по неизвестностям. И Чонгук за это невероятно, вселенски благодарен.       — Ну чего ты так смотришь? Меня это пугает. Если хочешь сказать «спасибо» за то, что твой хен отнес твою тяжелую тушку до дома, то говори, я слушаю, — на что младший прыскает и заливается тихим хохотом, пытаясь сдерживаться, чтобы не нарушить ту идиллию, что творится в соседней комнате с орущими пьяными людьми, знакомство с которыми ему еще только предстоит. — Ну не хочешь — как хочешь.       — Спасибо, — Чонгук в миг расплывается в легкой, уставшей и измученной улыбке и обнимает Тэ, обвивая его талию нежными руками-плющами.       — Ну ты чего, — Ким моментально краснеет и, делая одну попытку выбраться, обнимает в ответ. — Хорошо, постоим так еще. — И Тэхен чувствует, как нужны младшему эти объятия, как долго он держит в себе что-то невысказанное, поэтому дает собой управлять.       — Прости, что не смог быть на твоем дне рождении.       — Ничего.       — Спасибо, — отстраняется младший, слегка покрасневшими глазами с вот-вот наворачивающимися слезами смотрит на него.       — Не распускай сопли, ты же мужик, — Тэхен присаживается, заставляя присесть и младшего, — мне вот что интересно. Кто такой Чимин?       Чонгук весь сжимается, обвивает ноги руками и отворачивает взгляд, пытаясь у стены найти ответ. А старший ждет, потому что спешить некуда, вслушивается в легкую атмосферу между ними и подпирает руками лицо. Понимает, что это что-то болезненное, что-то из прошлого Чонгука, поэтому не давит.       — Хорошо, мы можем поговорить, когда тебе будет удобно, — Тэхен треплет Чонгука и резко поднимается, — я вот почему спросил: ты все твердил его имя, перед тем, как отключиться.       Потом почти выходит.       — А потом подумал, что стоит тебе сказать, что у меня на дне рождения есть очень странный малый. Он сидит и тарабанит без умолку в соседней комнате со всеми подряд и пьет как не в себя. А еще он невероятно красивый, кореец, волосы у него шелковистые и темные, словно смола, даже черные. И зовут его Чимин, — и выходит. Потому что думает, что это не совпадение. Тэхену многое в жизни пришлось перетерпеть, и в совпадения он не верит уже давно. Вырос, наверное, уже из этого возраста.       И, кажется, после всех сказанных слов Чонгук теряет связь с реальность окончательно. Что вот та последняя тонкая нить веры в детское счастье только что порвалась с хрустом прямо на его глазах. Взяла и треснула. Чонгук вместе с ней. Развалился на скромном, слегка скрипучем и, как говорит сам Тэхен, самом «драгоценном стуле с загадочным прошлым, пусть и лет ему чуть больше, чем тебе, Чонгк-и». А потом бы он таинственно, с толикой философии добавил «учись ценить прекрасное». Чонгук бы на это фыркнул и что-то про стариковские загоны прожужжал.       Но сейчас не хочется всех этих шуток от слова совсем.       Не весело же.       Пытаясь удержать себя в полном здравии, он достает телефон и, дабы успокоить бушующее сердце, листает сделанные фотографии. Некоторые приближает, думая, что если бы он решил завести инстаграм, то обязательно их бы выложил. Только отвлекать себя не получалось.       Как оказалось, до поры до времени.       С экрана телефона на Чонгука смотрел невероятной красоты парень. Он смеется с кем-то, нет, это в ушах младшего уже на автомате звучит его голос, звонкий такой, волшебный. И правда, всё как сказал Тэхен-а: огромные карие глаза и легкая улыбка, такая естественная и по-своему прекрасная; красивые широкие плечи, такие, что не слишком, но и не мало, идеальные, можно сказать, и маленькая рука у подбородка. Опять, наверное, волосы полез зачесывать, думает Чонгук, гладя пальцами лицо парня, привычка его так и не изменилась.       Он похорошел.       Тэхен не обманывал, когда взглядом намекал, что, кажется, это не совпадение.       Чонгук откидывает телефон в сторону, которые слегка скатывается по столу и чуть ли не падает на пол. На экране все еще высвечивается красивая фотография Мадрида, в толпе которой стоит тот самый. Тот самый Чимин с черными волосами.