Don't give me a better chance at you

***

      Чонгук совершенно потерялся. Потерялся с того момента, как увидел какой-то безнадежный, блеклый огонек на дне глаз Тэхена, когда услышал его слова, произнесенные интонацией… вроде бы обычная, но что-то в ней пугает, отталкивает. Парень готов себе шею свернуть, лишь бы не слышать, лишь бы не думать, что там, за той стеной и правда его Чимин. Правда, уже не его, но Чимин. Пак Чимин, который смущался, пытаясь познакомиться, краснел, приглашая его в гости, дурачился, отправлял смешные минутные видео из дома, когда погулять им не удавалось.       Это все Чимин. Жизнерадостный мальчик, дружить с которым казалось чем-то нечеловеческим. И он, Чонгук, вот этими руками смог разрушить все. Разрушить его ласковые улыбки, милый, неестетсвенно для парня тонкий голосок, такой сладкий, что скушать бы. Чонгук смотрит на жесткие ладони пару минут и опускает голову. А смысл сейчас ворошить прошлое? Разве возможно что-то изменить?       Парень скатывается по стулу лужицей и прожигает входную дверь. Может, стоит попробовать? Попытка ведь не пытка, он всего лишь одним глазком. Заглянет, посмотрит, наладит бьющееся сердце, чтобы потом снова три года, а то и больше, существовало без этого лучика, а потом… а потом будь что будет. Как поплывет, говорится.       Да и, тем более, сколько он тут сидит? Чонгук порывается посмотреть на время, но вовремя вспоминает, что телефон благополучно остался… стоп, где остался телефон? Ай, ладно, потом. Всё потом, потому что захватывающее внутренности чувство переполняет, льется через край, просит, чтобы Чонгук прошел уже, наконец, к тому, чье лицо… было необходимостью.       Да, придется перебороть себя, перечеркнуть три года существования жизни, все те злосчастные попытки обрести нормальную, спокойную, а главное, привычную жизнь полетят крахом, потому что Чимин. Нужны еще какие-то оправдания?       Шаг, второй. Неужели расстояние от двух комнат настолько большое? Или Чонгук уже начал сходить с ума? Он все шагает, но земля будто из-под ног улетучивается, расплывается. Перед глазами плывет. Кажется, стены вот-вот свалятся огромным потоком сверху, сгребут его тело под себя и все.       Опять, что ли, солнечный удар?       Протерев внезапно вспотевшие руки о… боксеры? Черт, нужно же было переодеться, какого? Чонгук даже на минуту забывает, с кем ему предстоит встретиться, ибо он чуть, блять, не показался в таком виде перед если уж не толпой, то кучкой незнакомцев точно. Он наспех влетает в спальню и надевает тэхеновы штаны и какую-то рубашку, лежавшую будто специально для него на спинке дивана, и торопится обратно. В любой другой момент он посчитал бы это странным, но внезапно откуда-то взявшаяся спешка помешали здраво мыслить, поэтому он просто выбежал в чем было к двери и остановился.       Привести мысли, поправить рукава. Застегнуть рукава. Слегка примять руками выехавшие прядки и, облизнув рукой, приложить. Правда, на счет прически нужно было думать заранее, но так получилось, что… ну так-то он готовился, но вся одежда, что была на нем ранее, теперь валяется уже наполовину сухой на сушилке. Голова тоже была в порядке, но падение и последующее лежание в кровати заметно ее подпортили.       — Прости, Тэхен-а, я не специально, — зачем-то извиняется в мыслях Чон и хватает ручку двери. Соберись, Чонгукки, будь как обычно… в голове всплывают фразы «… таким же тихим, задумчивым, даже занудным (как он сам считает) и молчаливым». Нет. Чонгукки, будь не как всегда, будь добр ко всем, дружелюбен и… потом разберешься.       А вспомнит ли Чимин его?       Рука почему-то скользит обратно вниз, прикасаясь к штанами, потому что страшно. А вдруг Чимин не захочет его видеть? Вдруг не узнает? Может, это не тот самый Чимин вовсе.       А потом больно и темнота.       — Ой, прости, я тебя не заметил. Прости еще раз, — парень кланяется и нелепо пытается поправить и так ровно сидящую на Чонгуке рубашку. — Я не хотел, просто ты почему-то тут встал, ни туда, ни сюда.       Темноволосый пытается привести мысли в порядок, скрючившись от боли в голове. И куда этот парень так спешил, чуть ли не смяв опешившего Чонгука с ног? Он пару минут стоит просто так, глаз с пола не поднимает — и больно, и стыдно, потому что и правда уже сколько времени так стоит тут — неизвестно. Но удар дверью пришелся в самый лоб, в середину. Черт, чувство, что она разломится ровно на две части, окутывает все сильнее. Смех какой-то. И чего он тут стоял?       Просто Чимин. Просто собраться кажется чем-то очень тяжелым. Вновь посмотреть в его глаза, увидеть его реакцию и, как бы тот ни повел себя, улыбнуться. Да, однозначно улыбнуться. Чонгук все-таки соглашается мысленно с собой, уже забыв про маленький инцидент, и поднимает голову. Парень все еще разглядывает болячку Чонгука, это видно по его выражению лица, и пытается силой мысли ее заживить. Чон отмахивается, мол, да ничего, это я дурак такой, стоял тут на проходе, и парня, кажется, слегка это успокаивает. Он немного опускает напряженные плечи и улыбается.       — Раз уж так получилось, я — Ким Намджун. Я смотрю, ты тоже кореец. Приятно познакомиться, — он показывает вид на милые ямочки на щеках при все еще какой-то измученной улыбке и кланяется. Чонгук бы в любой другой ситуации тоже представился и все-такое, да и сейчас так-то тоже, просто след того самого Намджуна пропал. В ушах осталось только «прости, сильно приспичило. Зов природы» и всё. Чонгук посмеивается из-за комичности ситуации и все-таки порывается открыть дверь, как слышит:       — Чонгук, заходи, чего там мнешься? — а потом шаги в его сторону и рука, обхватившая запястье. А потом небольшой полукруг развеселых друзей именинника и выставленные в удивлении и некоем непонимании глаза.       — Знакомьтесь, это Чон Чонгук, он мой лучший друг вот уже три года, прошу любить и жаловать, — а потом переводит хмельной взгляд на испуганные глаза напротив. — Ты не бойся, тут все свои, — и подмигивает. А Чонгук решает, что его хену уже хватит, потому что такие оживленные глаза и затуманенный взгляд говорят все за себя. Он лишь усмехается, но взгляда не поднимает, слушая и смущаясь от воплей восторженной публики, что рада знакомству с таким вот милым пареньком.       Он позволяет собой потыкать — его присаживают крепкие тэхеновы руки и заставляют играть в некую бутылочку. Спрашивается, а без нее никак? Все эти игры, если честно, ему не по душе. Но жалобный стон полуживого Тэ не смог бы пропустить мимо ушей даже самый безчувственный человек, поэтому Чонгук согласился. Вся эта ерунда, мурда и прочее, что связанно с «правдой или действием», «игрой на раздевание» и прочего — не его. Когда-то было, но не сейчас.       Он постепенно знакомится с каждым человеком, бегло пережевывает всех взглядом и не находит. Ни красивых черт Чимина, ни даже его запаха. Внутри становится как-то пусто, будто в какой-то момент вдруг закончился воздух, кто-то его забрал, и он, вроде как, живет, жив, будет жить, но не по-настоящему. Без ожиданий на хорошее будущее, без цели — просто пусто и все. Выпотрошили, высушили, оставили.       Никчемного, ненужного и единственного в своем роде.       А на что, собственно, он надеялся? Что Чимин тут же прибежит на его зов? Это даже не зов — сердце больно стучит по стенкам, но чувствуется только у него внутри. По воздуху это не передается — другие об этом даже не догадываются, поэтому остается только терпеть. Чонгук улыбается всем, показывая, что тоже веселится, когда кто-то, опьяневший уже в… да во что угодно, выполняет смешное «действие» и все, красные и пропахшие спиртом, смеются.       Ему тоже когда-то было смешно от этого.       Смешно просто потому, что ты находишься в идеальной компании, радуешься, что кому-то досталось что-то сложнее, чем тебе, и от души хохочешь. Говорят, смех продлевает жизнь. Но то, что внутри бьет набатом, называющееся сердцем, Чонгук продлевать не хочет. Наверное, поэтому не хочет перетруждать себя, смеяться тоже не хочет. Потому что нет причины. Нет того, ради кого можно было смеяться, хотеть просыпаться на следующий день и радоваться, когда его видишь.       Потому что он не видит его перед собой, давно уже. Даже некогда фантомного образа перед глазами уже нет. Чонгук протирает глаза, в них как-то внезапно стало влажно, и опускает взгляд. Кажется, он правда ждал, правда хотел увидеть взгляд карамельных глаз, пусть даже таких же пьяных, как все здесь — главное, смог бы. Его нет, и неважно, что Чонгук успел настроить планов в голове, говоря себе, что «одним глазком» — он хотел на всю жизнь так. Говоря себе «попытка не пытка» он убеждал, что сейчас будет не видение, как обычно по ночам кошмары, а самый настоящий человек.       Но опять же, это просто выдумка. Чонгук, ты ведь большой мальчик, так почему все еще питаешь такие надежды у себя внутри?       Человек — глупое существо, раз верит во что-то несуществующее до последнего.       Чонгук чувствует, как рядом с ним присаживается какой-то парень, боковым зрением даже понятно, что это тот самый Ким Намджун. Он, если честно, хочет уйти отсюда как можно скорее, чтобы не было в его воспоминаниях этого дня, чтобы… пожалуйста, он же правда хочет уйти. Но ноги становятся какими-то ватными, будто до последнего сомневаются, что тут нет Чимина. А потом слышит, как кто-то дышит прямо в ухо и до жути знакомым, прерывистым дыханием.       А повернуться страшно.       Потом тычок. Только со стороны Намджуна. Чонгук поворачивается на ощущения и удивленно выгибает бровь, замечая яростно жестикулирующего Кима — он что-то невообразимое губами шепчет и пальцами в бок показывает. Парень поворачивает голову, словно в замедленной съемке, совершенно не ожидая, чего можно там увидеть. В сердце почему-то зарождается маленькая-маленькая надежда.       Глаза в глаза.       Чонгук такого еще не ощущал. Чувство, когда мечта твоей жизнь вдруг стоит перед тобой, вся такая прелестная, прекрасная, что коснуться ее теперь страшно — вдруг развалится? Он даже не знает, как можно вообще после такого спокойно думать. Но мир, что вокруг казался мрачным, блеклым, теперь кажется самым-самым.       Перед глазами Чимин. От него невообразимо пахнет алкоголем, нет, от него за версту разит, но плевать. Так хочется расплакаться. Да, пусть как маленький ребенок, пусть, даже если все увидят. Чонгук даже после этого сегодняшнее число красным обведет, заметки в телефоне оставит, как напоминалку — лучшее, что произошло со мной. Второй раз. Оказывается, Чонгук скучал. Очень сильно скучал, потому что не описать то невообразимое, что творится внутри — переворачивается, крушится, взрывается. Кровь потоком приливает к лицу, потому что расстояние между ними катастрофически маленькое, настолько, что очень даже хорошо.       Чонгук застыл. В прямом смысле. Чимин красивый, очень-очень, правда-правда. Он настолько красивый, что аура вокруг него слишком давит на съежившегося Чонгука. Ему плевать, что его тоже как статую разглядывают его глаза-бусинки — он разрешает. Нет, он даже хочет этого, желает. Пак слишком идеален — от бровей до кончика носа, от темных длинных ресниц до радужки глаза — всё. Все так желанно, все в Чимине.       Пак поворачивает темную макушку, и Чонгук готов точно разрыдаться, — его взгляд — нечто, его размытая градусом ухмылка — больше некуда для Чона. Он не может остановиться разглядывать его. Вроде тот же, а вроде настолько изменился, что, встреться они на улице, Чонгук бы не узнал его. Он прекрасен. Черный ему к лицу, настолько он его красит, что Гук даже завидует. Руки против воли начинают дрожать — не мерзко, не как у старика, а потому что ждал. Это то самое чувство, когда и правда все хорошо.       — Мне кажется, я тебя видел где-то, — Чимин все еще вертит головой, стреляя испепеляющим взглядом и только порывается открыть рот, чтобы что-то сказать, как замирает. От подобия слова выходят только немые звуки и приятные ощущения.       Чонгук нежно обхватывает его скулы руками и улыбается. Чимин зачем-то тоже улыбается. Мама говорила когда-то в детстве — не говори с незнакомцами. Но если этот незнакомец не кажется таким уж незнакомцем, и если он не говорит, а трогает тебя — можно? А, да пофиг, классно же. Пак смущается — это видно даже через красные от опьянения щеки — настоящий румянец не скрыть алкоголем, а Чонгук готов расплыться. Для него каждое движение этого чудика выпившего — искусство, для него вообще сейчас роскошь смотреть на него.       Но, смотря ему в глаза, Чонгуку приходит на ум одна сказка, прочитанная воспитателем в детстве. Она гласит, что один красивый парень, родившийся в благополучной семье, был несчастлив. Мечтал быть с любимой, мечтал уехать с ней за тридевять земель и жить счастливо, нарожать детей, желательно девочку с мальчиком, открыть собственное кафе, пусть и получать будет немного. Он сбежал от родителей, жил долгое время в несчастье. А потом… он никак не может вспомнить конец.       «Твой путь» называется. Чон вдруг хочет, чтобы эта сказка была с хорошим концом.       — Я скучал, — он не знает, зачем вообще сказал это, не знает, почему вдруг трепет в груди зарождается все с новой силой, но это нравится. Так нравится это чувствовать, потому что, кажется, забыл, каково это. Волнение, страх, все.       Чимин выпучил глаза, сразу отстранившись и опустив вхгляд в пол. Как бы он не пытался — вспомнить не получается. Он берет близлежащий стакан с… ну с чем-то там и залпом осушает его. И почему так жарко? Господи, хоть бы включили кондиционер, нелюди. И чего еще этот парень смотрит на него? Емае, как же душно-то. Пак мигает часто, смазывает глаза нужной влагой и косится в сторону знакомца-незнакомца. Да точно ведь его где-то видел. Где? Фух, так, тут еще стакан… Чимин еще кружку вливает в себя с легкостью, третья больше, почему-то, не лезет.       Он берет ворот футболки и машет им, а-ля веер. Черт.       Чонгук смеется с этого — только что-то глубоко внутри немного поедает мозг. Он же просто так его забыл, из-за того, что выпил? Точно ведь? Гук отсаживается, чтобы не видеть его красное лицо и еще больше не смущать его и… и так-то не кормить себя надеждами. Смущение смущением, а рядом… не стоило хватать его лицо.       Грустно. Вовсе не весело, потому что правда. Не стоило. Что, если отец узнает, что они снова встретились? Нет, не должно быть?       Чонгук не замечает, как выпадает из реальности на несколько минут (часов?), тупо смотря за игрой. Кто-то напротив сидит уже чуть ли не в нижнем белье, кто-то с пончиками на пальцах (что?), кто-то, как Тэхен, тупо пьет все, что можно пить. Опять толчок. Парень думает, что ему показалось, поэтому никак не реагирует. Но потом опять.       — Да что? — неужели так сложно дать время на обдумывание? Чонгук злобно осматривает испуганного Намджуна, который опять показывает что-то в сторону Чимина. Лицо этого парня испуганное, потерянное, Гук сразу теряет свой пыл и разворачивается к Паку.       Чимина косит в разные стороны, он весь съежился, ни на что не реагирует. Чонгук осторожно проводит рукой перед Паком, но тот не реагирует вообще. Что случилось?       — Чимин? — тихо спрашивает он, разворачивая его к себе лицом. Он весь бледно-зеленый, насупившийся. — Что с тобой? Тебе плохо? — кивок.       — Тошнит, что ли? — кивок.       Чонгук облегченно выдыхает. Господи, а он-то успел себе надумать… так, ладно, сейчас Чон все провернет. Темноволосый берет за талию бедного Чимина, стараясь не надавливать на живот, и медленно поднимает на ноги. Кто бы не захотел все это выблевать, выпив столько? Как его организм вообще все это вынес?       — Сейчас я тебя в уборную отведу, хорошо? — кивок. Видно, что ему и правда очень не хорошо. — Сам сможешь дойти нормально? — по странному, обреченному вздоху понятно — что нет. Чонгук улыбается уголками губ и кланяется всем, мол, мы скоро, а потом указывает на Чимина, что тому плохо. Все сочувственно кивают и провожают взглядом двери, а потом продолжают веселиться. И слава богу, лишних глаз ему не нужно.       Как только Чимин видит туалет, так сказать, своего белого друга, который здесь красно-черный, он кидается на него и… ну, его тошнит. Настолько сильно и долго, что Чонгуку уже не по себе держать его слегка спутавшиеся отросшие пряди на челке, потому что страшно. Что он такого съел, чтобы организм так жестко среагировал? Он видит, что внутри Чимина уже практически ничего не остается — все снаружи, но Пак и не думает прекращать.       — Чимин, — ласково начинает он, когда Пак замирает, смывая в очередной раз все и глубоко дышит. — Что ты кушал? — Чимин не обращает на его замечания никакого внимания — в этот момент просто хочется сдохнуть, самостоятельно лечь в гроб и закрыть за собой крышку. У него сил уже нет никаких, и противное чувство все не покидает. Парень гладит по голове его и сам слегка дрожит — как поступать в такой ситуации? Чонгук всегда славился стальным желудком, и такое вообще редко можно было увидеть, а тут Чимин. Бледный весь, словно лист бумаги, скрюченный и как будто неживой.       А потом по-новой.       Чонгук трагично вздыхает, а что он еще может сделать? Он уже и напоил его водой, и дал таблетку, а все бестолку.       — Всё, — Чимин вытирает рот рукой, поднимается на косящихся ногах, которые вот-вот разъедутся в разные стороны, и встает под струю воды вместе с макушкой. Долго так стоит, чувствует, наконец-то, легкость, приятную усталость и глаза сами по себе закрываются. Оставить бы все на завтра.       — Отведи меня в спальню, — для Чонгука, если честно, это было в новинку. Он сначала испугался такого интимного приглашения, почему-то подумав совсем не о том, а потом засмеялся — вот же глупый.       — Конечно.

***

      Чонгук выходит из спальни, быстро уложив спокойного и уставшего Чимина, и садится на диван. Что за мысли у него? Он кладет голову на спинку дивана и подгибает под себя колени. Страшно за завтрашний день. Что будет, когда Чимин проснется и поймет, кто ему помогал проблеваться сегодня? Что будет, когда Чонгук увидит в его глазах разочарование, если Чимин попросит остаться с ним? Потому что придется отказать. Глупо будет надеяться, что Пак и правда откажется от всего.       А что, если у него есть девушка?       Чонгук ведь… Чонгук ведь не знает, каким стал Чимин. Он спокойно пил в большой компании, значит, справился со своим страхом. Молодец. Господи, какой он молодец.       Парень все еще ощущает, как Пак дышал ему в спину пять минут назад, как опирался на него, зная и доверяя, потому что Чонгук не уронил бы — донес. Может, конечно, он и не думал сейчас вообще. Но, господи, уснуть бы и не проснуться.       Гук достает из кармана телефон, открывает галерею и смотрит — Чимин. Тот самый Чимин, тогда, три года назад, такой же веселый, улыбающийся только ему Пак Чимин, смешно что-то лепечет про «это же детская горка, давай уйдем, Чонгук, мне стыдно», а за камерой звонкий смех. Тогда Чонгук тоже умел смеяться.       А теперь, видимо, разучился.             Он прикладывает ладонь к экрану телефона с открытым видео и гладит светящегося из-за солнечных бликов голову Чимина. Он там еще блондин. Кажется, даже если он покрасится в радужный — ему все пойдет. А Чонгуку все понравится.       Надеюсь, Чимин, ты не вспомнишь меня.       Чонгук не хочет на самом деле, чтобы его пожелание сбылось, но…       Он прижимает ладонь к сердцу и закрывает глаза. Спать. Пока спать.