Don't give me a better chance at you

***

      Тэхен не знает, откуда ему удалось собрать столько алкашей в своей, вроде как, небольшой каморке в центре Мадрида. Так же и не знает, например, по какой причине земля круглая, а, допустим, не шестиугольная с острыми наконечниками. Ему всегда казалось, что эта комнатушка, самая большая из всех, вместит от силы пятнадцать человек, не больше, но… Потом он посмотрел на свои списки контактов в какао и решил, что, возможно, им будет здесь тесно и совсем не удобно, но выбрать конкретное количество человек так и не смог, пытаясь не обделить кого-то, а далее наплевал, посчитав себя очень общительным, что есть хорошо, и пригласил всех, кого знает. С разными людьми его познакомили разные обстоятельства. Поэтому так и сидит теперь в его комнате… э-э-э… ну больше пятнадцати человек это точно. И, на удивление, им всем хорошо, никто не ругается и не конфликтует, как это обычно бывает с пьяными. Ким осматривает своих знакомых и улыбается.       Потому что сейчас он и правда счастлив.       Счастлив, что есть те люди, которые, прилетев из других стран, получающие баснословные деньги, не жалуются, не ноют, мол, что за нищебродская у тебя квартира, а поздравляют. Лезут со своей тактильностью через все рамки, обнимают и даже в щечки чмокают. Поэтому он, осушив очередной стакан и наблюдая за всеми, просто рад. Когда можно будет собрать столько вот людей? Когда можно будет еще напиться, думать этим днем и этой минутой, а не тем, что завтра придется из-за всего этого прибираться и мыть посуду?       А как долго он сможет вот так вот праздновать свои дни рождения? Кто знает, может, это его последний. Может, завтра его собьет машина, и он умрет. Странные мысли для дня рождения, Тэхен сам себе усмехается, но почему-то в последнее время они все чаще посещают его голову.       Черт.       — Можешь подать во-о-он т-ту сыалфэтку? — заплетающимся языком с забавной физиономией проговаривает рядом сидящий Хосок. Он смотрит расфокусированно, кажется, будто и не смотрит вовсе, так, глаза открыл, но не видит. Тэхен усмехается, мысленно удивляясь, как можно совмещать в себе такой спектр эмоций — это и забавно, и смешно, и до искринок перед глазами мило.       — Да, конечно, — Ким тянется за ними почти через весь стол и продолжает посмеиваться. Ну серьезно, это очень мило. Потом он чувствует, как чужие пальчики нежно проскальзывают через его домашнюю кофту по позвонкам, будто пересчитывая, верное ли там количество и все ли на своих местах. Тэхен в миг покрывается мурашками, тело как-то странно реагирует от этого, и он, обернувшись, плюхается обратно на место. Салфетка оказывается нетронутой.       Хосок смотрит на него внимательно, не пропуская ни единой эмоции, следит за взглядом самого Тэхена и, последний готов тут же расплавиться, нелепо улыбается, слегка обнажая зубы. Рука все еще остается под футболкой Тэ и мягко массирует только-только проявляющиеся кубики пресса, изучает там все и заставляет Кима чуть ли не дрожать. Тэхен не понимает, делает ли он все это сам, по собственной воле, или его рассудок настолько затуманен, что теперь он творит все, что просто в голову приходит, поэтому просто смотрит. Однако взгляд Хосока совершенно осознанный, он пробирается пальчиками выше, к соскам, на удивление Тэхена, твердым и набухшим.       До этого момента он не знал, насколько чувствительны они могут быть, если к ним прикасается кто-то другой.       Хосок, без зазрения совести, хватает пальцем один из них и несильно сжимает, заставляя Тэхена чуть ли не заскулить от беспомощности и зажмурить глаза. Он вцепляется рукой в ковер и загнанно дышит, не зная, что в такой ситуации делать. Это кажется абсурдным. Потом рука вылезает из-под футболки, оставляет после себя налившийся красным пламенем остаток будто бы обугленной кожи, потому что иначе это не назвать. Парень шумно сглатывает, открывает глаза и видит рядом с собой чуткие, черные-черные глаза и понимает, что еще тогда, при первом их знакомстве, жутко потонул в них.       — Ты такой красивый, Тэхен-а, — шепчет Хосок, обдает губы Кима своим дыханием и цепляет пальцем его подбородок. — Пожалуйста, доверься мне, я не собираюсь делать ничего противозаконного, — в его голосе слышен неведомый доселе Тэхену тон, будто Хосок только что сам начал игру, и только он знает ее правила. И Тэ (зачем?) переводит взгляд на его опухшие губы. Хосок следит за взглядом, усмехается сам себе и еще более непозволительно приближается, очерчивает губы тонкими, длинными и, Тэхену так кажется, самыми идеальными в мире пальцами. Чон выгибает брови дугой и будто спрашивает, просит разрешения.       А Тэхен кивает. И он не уверен, что потом пожалеет об этом. Вообще, об этом можно будет подумать позже, пока…       Ким в секунду оказывается вжатым в пол, его руки по обе стороны приклеивают за запястья чужие, крепкие и сильные, руки и разводят в стороны. Потому что Хосок не человек, он как зверь, напавший на долгожданную жертву. Тэхен немного забывается в своих ощущениях, он правда не понимает, что сейчас стоит делать, когда все вот так вот складывается. Казалось бы, что он ждал этого, он лелеял в своей душе подобные мысли, но никогда и не прикидывал, что в реале это намного страшнее. Хосок видит минутное замешательство, усмехается, всматриваясь будто в дно этих светлых, в какой-то степени детских и совсем невинных глаз. Зрачки сами закатываются за веки, невероятные чувства.       Тэхен не такого ожидал в своих фантазиях. Единственное, что останавливает его сейчас — Хосок однозначно пьян. Когда можно вблизи рассмотреть его родинки, точнее почти чистую кожу с маленьким крапинками, что иногда поцелуями солнца называют, он замечает, что Хосок не Хосок.       Ким бы попытался оттолкнуть его, но руки прижаты, ноги онемели, а сердце вот-вот выпрыгнет наружу. Потому что даже такой он нереально нравится Тэхену. И пусть это была его самая-самая тайная тайна из всех, завтра он может свалить все на большое количество алкоголя в мозгах и в том самом месте. Хосок близко-близко, но между ними все еще есть чертовски большое расстояние. Тэхену кажется, что это расстояние никогда не уменьшится, даже если сейчас произойдет непоправимое.       Хосок натурал и заезженный гомофоб. Играет ли это роль?       Тэхен сам не знает, как так получилось, но он решает, чисто на пробу, провести по своим губам языком — потому что они… пересохли? Тэхен сам не знает, как случайно задевает этим самым языком губы Хосока и как эти же блядские губы втягивают его в глубокий, но слишком нежный поцелуй. Это как красный свет для быка — он, вроде как, спокойный, но стоит только показать эту чертову ткань, как срывает все тормоза. Чону большего и не надо.       — Тэхен-а-а-а, Хосок-а-а-а, — только и твердят взбунтовавшаяся толпа, они чуть ли не топают ногами по деревянному полу и поднимают гул.       Хосок продолжает наваливаться всем телом на онемевшего Тэхена и нежно покусывает его нижнюю губу. Парень будет точно, однозначно точно, на все сто процентов жалеть. Он думал, что не будет — будет. Сердце Тэхена не выдержит такого насилия над собственным телом, потому что ему еще рано умирать в таком возрасте, да к тому же в свой день рождения. Кто от обычного чмока умирал? Видимо, Ким будет первым. Хосок закрывает глаза, словно налитые свинцом, обхватывает его голову рукой, чтобы, возможно, Тэхену было не так твердо на этой поверхности, и он не бился каждый раз головой об пол, и продолжает никчемные попытки пролезть в его рот.       Надо заметить, Хосок для своего возраста очень напористый. А Тэхен, на самом деле, не хочет становиться педофилом. То есть да, пусть этот несмышленыш и достиг совершеннолетия, но он ведь не понимает, что сейчас творят его губы. И что для Тэхена это будет роковым.       — От тебя несет алкоголем, — все-таки выдает Тэхен, слегка посмеиваясь в поцелуй. — И ты все еще натурал, — а это как-то больно, прямо по сердцу. Пусть Тэхен и сказал это с шуткой, пусть Хосок думает, что это тоже для Тэхена не значит больше, чем просто сногсшибательный поцелуй с той же девчонкой на левой вечеринке, но это же не так. Легче сразу перевести все в шутку, прежде чем эта самая шутка превратится во что-то большее. И больно станет только Тэхену.       — Разве не плевать? Я хотел давно попробовать поцеловаться с парнем, и, знаешь…       — Попробовать? — Тэхен открывает глаза, смотрит загнанным зверем на Хосока, все еще млеющего от поддатливости старшего. — Ты просто хотел попробовать поцеловаться с парнем? — Ким из всех сил держит себя, перестает отвечать на поцелуй, что немного расстраивает Хосока. Его широкие глаза распахиваются с большей силой и смотрят на него.       — Ну да, попробовать, — как ни в чем не бывало, с толикой раздражения в голосе проговаривает Чон. — И мне нравится. Хен, разве тебе не классно? — Хосок, разомлевший от охрененного поцелуя, мямлит еще что-то и снова тянется за ним, почти достает, слегка касаясь носа старшего, как оказывается вжатым спиной в грубую поверхность пола и совсем не понимает, что сейчас происходит.       — Пробуй с другими, — раздраженно бросает Тэхен и, быстро подбирая ошметки своего тела, выбегает из комнаты.       Лишь бы предательски не заплакать.       — И кем ты себя возомнил? — бьет сам себя Тэхен, ощущая, что все-таки горячая слеза щекочет щеку и скатывается куда-то вниз. — Блять… — стонет Тэхен, закрывая за собой дверь в ванную. — И, сука, что ты так колотишься? — парень обхватывает себя одной рукой, а другую кладет на грудь с быстро бьющимся в нем монстром. Вырвать бы.

***

      — Куда идти-то? — Чимин резко устремляет взгляд на Чонгука, тот чуть ли не отпрыгивает. — Раз уж пошел со мной в магаз, так веди. Я местность плохо знаю, поэтому весь твой, — Чимин оглядывается по сторонам, только сейчас замечая, что на этой маленькой улочке нереально красиво. У всех своя атмосфера, все спешат по делам, создают гул, и от этого так атмосферно, кажется на секунду, что ты попал в какой-то американский фильм, пусть и со второстепенной ролью, но ты здесь и ты сейчас. Пак улыбается невольно лишь уголками губ и прикрывает глаза, устремляя лицо на солнце. Будто здесь только он, только Чонгук рядом и еще сотни людей (но это можно опустить). Ты никому не нужен, и, о господи, это чувство свободы выбивает из-под ног асфальт.       Хочется просто так плюхнуться посередине дороги, развалиться в удобной позе и просто лежать, ничего не делать, слушая взволнованные вскрики сигналящих машин. И, черт, это прекрасно.       Чонгук переводит взгляд на пошатывающегося Чимина и усмехается. Тот закрыл глаза и улыбается. А темноволосый его понимает, сам когда-то это чувство ощутил, и теперь он рад. Рад, что в этот момент Чимин открыт, не скрывает смущенное лицо от Чона и просто улыбается. Это волшебно. Это восьмое чудо света. Это Чимин. Парень видит, как некоторые на него странно косятся, будто специально плечом задевают, мол, не мешайся, и так всю дорогу загородил, так еще и стоит, блять, на солнышке греется. Чонгук знает, что Чимину плевать, но все-таки беспокоится. Кто знает, его такими темпами и сбить с ног могут.       Темноволосый проводит руку, будто бы пытаясь обнять со спины, и фантомно держит его с обоих сторон. Если вдруг толкнут, он упадет в его объятия. Черт, одна только мысль так греет душу, как не согреет ни одно мадридское солнышко. И как так случилось, что они, спустя столько времени, стоят здесь вдвоем и наслаждаются моментом. Вырезать бы этот эпизод из жизни и навсегда закрепить где-нибудь дома, чтоб всегда на глаза попадалось, чтоб ощущать это тепло, разливающееся приятной, нежно-тягучей патокой по сердцу. На сердце закреплять и не надо — уже давно.       — Чего тут стоите, придурки? Места у нас много, или что? — мужчина все-таки устремляет ядовитый взгляд на парней. Чонгук окидывает его глазами, замечая уставший взгляд и ненависть, что льется из него, и понимает. Иногда легче все высказать на других людях, чтоб потом продержаться дольше. Чон улыбается ему и прикладывает руку к губам с соответствующим шипением «тс-с» и машет рукой. — Педики… — заканчивает мужчина, накинув спадающую сумку сзади идущей жены, и крутит пальцем у виска.       Плевать.       — Пойдем? — Чимин открывает глаза, замечая руки Чонгука у своей талии, хмурит брови и смотрит на него. — Это что еще такое ты себе позволяешь? — Пак окидывает взглядом расслабленные черты лица младшего и, умиляясь, тоже расправляет плечи, вдыхая свежий воздух и заполняя им легкие. К чертям всю серьезность, к чертям напускную дерзость, когда можно просто расслабиться, глядя на младшего. Пусть не показывал, пусть был сильным, но как же хотелось ощутить это все. Прошло несколько лет, а будто вечность. Прошло много времени, а все еще хочется этого до сих пор.       — Пойдем, — Чонгук игнорирует возмущенный взгляд и даже немного усмехается, как Чимин сначала злится, а потом улыбается мило, и взглядом указывает идти прямо. — Тут недалеко есть магазин, я забегу? — он получает кивок от Пака и быстро поворачивает за угол.       Чимин подходит к прилавку магазина и усмехается, читая «самые привлекательные цены для самых горячих». Интересно, кто же все это придумывает? А потом через витрину видит проталкивающегося Чонгука, младший чуть ли не сносит всех на ходу и бежит к кассе. И куда он так торопится? Господи, ну ребенок же. И, черт, Чимин любит детей. На телефон приходит сообщение, он даже догадывается, от кого, и смело тянется прочитать его. Все равно пока делать нечего, а идти в душный магазин и маячить своим довольным лицом у всех хмурых жителей столицы не хочется от слова совсем. Открывая диалог, он лучезарно улыбается и быстро набирает ответ. (От кого: Мэл; 8:34) Твоя крошка вообще без тебя не скучает. Не завидуй, что вся ее любовь достается мне. Вот приедешь, она тебя даже не вспомнит, и не надейся. (От кого: Чимин-а; 8:34) Еще посмотрим)       — Я все-е, — Чонгук быстро дышит, это видно по его сильно вздымающейся груди, и скептически прищуривается, замечая, как некое подобие улыбки расплывается на лице Чимина. — Что без меня успело произойти такого, что ты так заулыбался? — а потом протягивает чуть подтаявший рожок белоснежного пломбира, политого карамельным сиропом, довольный собой, — я успел, там почти самый последний был такой рожок. Правда, себе пришлось купить с другим вкусом, потому что эта злая тетка «забронировала» его. Сука, первый раз вижу, чтобы рожки «бронировывали». Но я хотел, чтобы ты попробовал его.       Чимин расплывается в милой улыбке, Чонгука передергивает. Вот оно, чувство эйфории. Чон никогда его не ощущал, но уверен, что именно так оно и проявляется. Когда в твоих глазах перестает существовать что-то иное, помимо этих выразительных глаз и смешной ухмылки со сморщенным носиком. Когда сердце в груди чечетку отбивает, а живот сводит от колющей боли. Но боль приятная, настолько, что глаза сами закатываются под веки и хочется дышать. Хотя бы дышать.       — Так ты ходил за мороженым? Я польщен, — Чимин принимает рожок и сравнивается с шагом младшего. — Ведешь себя как ребенок… — фыркает он и откусывает небольшой кусок.       — Господи, я с таким трудом его добывал, а ты…— Чонгук следит за тем, как Чимин жадно поедает мороженое и недовольно щетинится. — Ты как вообще мороженое ешь? Настолько голодный? — и прыскает в кулак на то, как Чимин, забирая еще один кусок в рот, мотает головой и смеется сам с себя.       — Ой, только не говори, — он облизывает губы от мороженого. — Что ты тут научился правильно есть мороженое по особой методике.       — Научился.       Чимин еще раз усмехается и, серьезно, готов засмеяться, лишь бы не видеть серьезное лицо темноволосого. Он будто важную теорию доказывает, а не то, что мороженое нужно правильно есть.       — Вот смотри, — он опускает руку Чимина вниз, чтоб самого Чона лучше было видно, и смотрит на него внимательно. — Делай, как я, — и начинает медленно облизывать, водить языком по выпуклой части рожка. Смотреть на это зрелище из раздела «неприятное, на черный день» Чимин не хочет. Он откровенно хохочет, придерживая живот рукой, чтоб не так больно было смеяться.       — Ты хоть представляешь, как это выглядит и каким вообще взглядом ты смотришь на меня? Вот я теперь думаю, ты бы сошел на дешевое порно для малолеток. Ну, знаешь, когда они ходят в кафе, а потом на них нападет неожиданная страсть, а дальше туалетная кабинка и все дела. И мы сейчас выглядим… так же? — Чимин перестает смеяться, отпрыгивает от Чонгука на шаг назад и удивленно смотрит в глаза младшему. — Господи, до чего я докатился. Теперь еще и хожу на свидания с малолетками…       Чонгук хмурится и недовольно смотрит на Чимина. Его честь унизили, опустили ниже плинтуса, считай, втоптали в жопу, блять, свою. Взгляд так и остается непоколебимым, мол, ты кого щас малолеткой назвал? Если уж порно, то самое дорогое. Пака от этого взгляда с явным хладнокровием передергивает, и он встает в позу «смирно», зачем-то еще и поправив съехавшую футболку на плече.       — Так чего ты там сказал? — Чонгук поднимает одну бровь и густо смазывает сухие губы слюней. — Меня? Малолеткой? — выделяет он шепеляво последнее слово, показывает пальцем на себя и свою крайнюю неудовлетворенность ответом, а Чимин кивает, будто он мог сказать это кому-то еще. — Сейчас ведь плохо тебе будет, — уже резко чеканит слова Чон.       — Боюсь, — с притворной жалобностью в голосе пищит Чимин, складывает руки на груди и выжидающе смотрит. — Чего там наш Чонгукки научился за такое большое время? — и усмехается, как тот еще шире открывает свои и так большие глаза и невозмутимо пялится на него раздирающим ровно надвое взглядом. — Мне конец?       Чонгук фыркает, потому что проигрывать, пусть и в такой шуточной форме, он не намерен. Парень складывает руки подобно Чимину на груди и продолжает смотреть на него ужасающим взглядом, в его глазах в миг искрится игривое пламя, будто бесы пляшут под музыку, и становится не прикольно. Если честно, Паку не особо хочется знать, о чем именно думает этот ребенок, поэтому он убавляет свой пыл и делает шаг назад.       — Пошли, — Чонгук подставляет руку, чтобы старший взял ее, и все так же прошивает его искрящимся явно не хорошими мыслями взглядом. — Ну же. Боишься, что ли? — специально ведь, ну специально он так провоцирует. Чимин знает, что нельзя соглашаться, это точно не будет что-то из разряда «пошли, я хочу показать тебе пегаса и мир пони». Чонгук вообще бешеный со своими чернущими глазами. Пак мнется на месте с минуту и совсем, ой, дурак, совсем неуверенно кивает.       Нельзя провоцировать Чонгука. Нельзя.       Чонгук хватает ладонь Чимина и как можно быстрее срывается с места, довольным назревшим планом в голове. Ой, нельзя так поступать с Чонгуком. Паку очень хочется приложиться головой от своей тупости об какую-нибудь твердую поверхность и сделать вид, что упал в обморок. Может, тогда Чонгукки сжалится? Господи, хоть бы сжалился.       Парень резко сворачивает в бок, и они оказываются в каких-то… кустах? О, боже, только не говорите, что он будет смотреть, как Чонгук делает свои дела. Он же не настолько сумасшедший? Нет, наверное, все возможно. Чимин даже смеется как-то не по-доброму от ситауции и щипает себя за ляшку. Просто блять.       — Нам долго ещ-щ-ще? — запыхавшись, спрашивает Чимин и была бы его рука свободная, он бы схватился за быстро колотящееся сердце. Но в руках мороженое, на середине футболки тоже. А вообще, ему такой бег противопоказан.       — Мы скоро, потерпи, дохляк, — улыбается Чонгук и резко снова сворачивает.       — Ты мне так все мозги вытрясешь, Чонгук, давай отдохнем, — это даже не вопрос — приказ. Но когда младший слушался этих приказов?       Чонгук резко тормозит и Чимин чуть ли не врезается в спину Чону. Вокруг один деревья, слышен отдаленный визг шин об асфальт. И много-много кустов с деревьями.

V & J-Hope 안아줘 (Hug me)

      — Ауч! — Чимин стукается об спину младшего и недовольно шипит. — Ты куда меня привел, мелкий? — Пак потирает ладонью ушибленное место, выглядывает из-за спины Чонгука и восторженно охает. Вокруг очень красиво, очень… очень красиво. И спокойно.       — Мы пришли, — спокойно, не обращая внимания на упрямства Чимина проговаривает Чонгук и рукой подзывает его сесть рядом. — Я часто прихожу сюда. Правда красиво? — это, скорей, утверждение, нежели вопрос. Чимин мгновенно кивает и на слегка трясущихся коленях подсаживается рядом с Чоном. — Знаешь, тут так спокойно.       Пак Чимин согласен. Пак Чимин сейчас со всем согласен, он кивает как китайский болванчик и оглядывается вокруг. Такое необъяснимое чувство внутри, это как проснуться рано утром, зная, что тебе сегодня некуда спешить, потом сладко потягиваться в кровати и нежиться, пока не захочешь есть. Чимину очень нравится. Чонгук смотрит на его зачарованные глаза, улыбается, он знал, что Чимину здесь понравится.       — Это мое тайное место, о нем никто не знает, — Он поворачивается к Чимину и оглядывает его точеный профиль. — Но тебе мне захотелось показать это. Знаешь, когда я приходил сюда, я думал… думал о многом, решал какие-то свои проблемы или набирался сил для очередной недели завалов на учебе. Очень помогает. — У Чимина красивый изгиб носа с маленькой горбинкой, но это ни в коем случае не минус — изюминка. — А еще я думал о тебе. Я каждый раз, приходя сюда, думал о тебе. Думал, как тебе там, в Сеуле, живется. Думал ли ты обо мне или вовсе забыл? Как ты справляешься со своими воспоминаниями, — Чимин поворачивается и смотрит удивленно-взволнованно. — Тебе было тяжело?       Чонгук говорит мягко, не задевает своими словами, а будто наоборот, сглаживает, шлифует их в более ровное место. Трепет медленно разгорается где-то внутри, под кожей, в самом сердце. «Тебе было тяжело?» — звучит где-то под коркой сознания. Чонгуку не было плевать, по глазам видно, Чонгук тоже страдал, думает Чимин, ему тоже пришлось нелегко. Пак думал тогда, что он один на всю вселенную, его бросили, но он не думал, что Чонгук тоже испытывал… что испытывал? Пустоту, тягу. Наверное, что-то из этого.       — Да, — снова кивает Чимин. — Чонгукки, я…       — Тс-с, — Чонгук нежно улыбается и прикладывает к губам Пака палец, как бы затыкая его. — Давай не будем говорить об этом, ты же сам не хотел. — Он поворачивается к невообразимой красоты виду, теплота изнутри покрывает его мягким пледом и укутывает в свои объятия. — Кто знает, когда мы еще выберемся в такое место. Просто смотри. Вообще-то, что мы здесь сидим, встретившись на такой огромной планете — уже похоже на сказку. Я не хочу, чтоб она так быстро закончилась. Так что давай не будем тратить время на слова, м? — Чонгук не поворачивается, всматриваясь куда-то за горизонт, куда-то дальше ярко-желтого солнца и самой Вселенной.       Чимин не может сдержать отчаянной улыбки и тоже поворачивается вперед. Почему так хорошо? Так спокойно, так невообразимо легко и пусто внутри. Пусто в хорошем смысле. Переживания и правда немного сходят на нет, бушующая буря стихает, сдуваемая прохладным столичным ветром. Он смотрит на красивые небольшие домики на крыше какого-то такого же здания, на котором они двое расположились, и прикрывает глаза.       Легкие наполняются вкусом булочки с корицей, скорее всего выпекаемой в доме, на котором они сидят. Вкусные булочки, по запаху можно уловить и будто вкусить, попробовать и смаковать на кончике языка.       — Чонгукки, мне здесь очень нравится, — Чимин почему-то шепчет, прикусив губу, и морщинки на его бровях сходят волной, лицо становится невероятно волшебным. Чонгук не знает, почему он хочет это сделать, но он бы так и заснул здесь, проведя в тишине весь день с Чимином. А еще бы обнял, потому что эти глаза все равно полны засохших слез и застоявшихся, невыпущенных эмоций. Чонгук слишком хорошо узнал Пака, чтобы заметить это еще при первой встрече. Но сердце все равно немного колет, потому что Чимин не должен сидеть вот так с ним, он должен избить его за свои мучения и убежать. Желательно навсегда и очень далеко. Но нет. Он здесь, он сейчас сидит с ним и им хорошо.       — Я знал.       — Чонгукки?       — М?       — Болит, — Чонгук обеспокоенно распахивает глаза и всматривается в счастливое лицо Пака. — Вот здесь болит очень-очень сильно. Я не знаю, что мне сделать, чтобы перестало, — Чон видит, как в уголках глаз образуются маленькие белоснежные слезинки и зрачки вспыхивают какой-то тоской. — Что мне делать? — Чимин кладет руку на левую часть груди и пальчиками сжимает безразмерную футболку.       — Боже, — Парень растерянно смотри то на руку, то на Чимина и прикусывает губу. — Чимин, все же хорошо.       — Поэтому мне и плохо. Такого же не может быть, просто… — он шумно сглатывает и прикрывает глаза, чтобы непрошенная влага не мешала обзору. — Я не привык. Я столько всего… я долгое время был один, несмотря на то что рядом было много людей. Я даже смог перебороть свой страх, но чувство одиночества с каждым днем меня не покидали. Я все еще помню Юнги, его милую кошачью улыбку, я все еще помню, как ты заботился обо мне. И каждый раз, когда мое свободное время было полностью в моем распоряжении, меня выворачивало наизнанку. Даже дышать было сложно. Но я терпел. Я думал, что буду жить только для себя, что мне никто не нужен. А тут, когда Тэхен сказал как-то в переписке, что у него на дне рождении будет Чонгукки, потом отправил фотку, я вдруг заплакал. Я собирал себя по частицам, думал, что забуду когда-нибудь — нет. Я не смог и понял это, посмотрев на тебя. Не смог, понимаешь? Этот тупой орган внутри вдруг забился как бешеный.       Чонгука неожиданно скрутило от этого, и вселенская злость на себя охватила его жестко, свою костлявую руку к горлу приставила и душить стала.       — Чимин… прости, — все, на что хватает Чонгука. — Блять, прости меня.       — Тогда я думал, что ты жестокий эгоист, дал узнать, что такое привязанность, а потом бросил. Бросил, не сказав, что уходишь, не сказав, что все прекрасно помнишь — и про отца, и про Юнги, — Чон хотел что-то сказать, но Чимин взглядом дал понять, что он не закончил. — А потом, уехав в другую страну, я стал все анализировать. Я не знаю, почему, но я не хочу твоих извинений. Ты не должен. Думаю, у тебя были на то причины.       Каким Чонгук должен быть эгоистом, раз Чимин так оправдывал его эти три года? Успокаивал себя. что Чонгук бы так не поступил. Черт.       — Я…       — Но я не хочу слышать эти причины, потому что не хочу себя расстраивать. Прости, что не даю высказаться и объясниться, и что веду себя сам сейчас, как эгоист, но я не хочу. Я бы пожелал остаться в неведении, — Чимин смотрит исподлобья загнанно на Чонгука и улыбается сквозь слезы.       И как он мог потерять это чудо?       — Черт, — все, на что хватает слов в его словарном запасе. Чонгук приближается к потускневшему Чимину и, обхватив за плечи, прижимает. Просто чтобы подольше удержать этот волшебный запах, чтобы насладиться сладостью его аромата, чиминова аромата, одного единственного во всем мире.       — Дурак, — шипит сквозь объятия Чимин и тоже обнимает, наваливаясь всем телом и утыкаясь лицом в ключицу. — Дурак ты, Чонгук.