05 и 06.
23 июля 2018 г., 18:00
Примечания:
простите, я сглупила и выложила не полную главу. сорьбан, моя вина. можете начинать с конца, я там кое-что дописала.
автор совсем глупенький, поэтому можно судить строго.
***
Чонгук быстро чмокает Чимина в макушку и отстраняется, мягко улыбаясь. Кажется, весь мир вдруг заиграл чем-то новым, более живым и человеческим. Новые краски, новые картинки и новое дыхание. Всё. Кровь сильнее приливает ко всему телу, чувство, что дальше должно быть только лучше, не покидает его, а в кончиках пальцев бесы, кажется, начинают вытанцовывать что-то невероятное. По телу проходится волна чего-то очень приятного, это не сравнить с чем-либо, будь то желанным рождественским подарком от родителей и ласковых, подбадривающих слов, когда все плохо. Это другое. Это похоже, что теперь ты, наконец, свободен от своих загонов, дышишь полной грудью и видишь, что все, что тебя когда-либо окружало и окружает — прекрасно, что во всем есть, на самом деле, смысл и то, что когда-то пережил, казалось бы, непереносимое, ты прожил. А жить по-настоящему начинаешь с этой минуты. Чонгук даже взглянул на часы — 10:03 — можно ли назвать это вторым днем рождения? Нет? Тогда пусть будет первым. — Чонгук… я, — Чимин смущенно опустил голову и прижал к пылающим щекам прохладные ладошки. — Ты не должен был этого делать. Просто… не знаю, зачем я высказал тебе это, наверное, в моей голове что-то треснуло, — он прикрывает полностью все лицо и зарывается им в колени, прижимая к себе. Мозг отчаянно кричит, что нужно отсюда валить, что нельзя вообще допускать такого, чтобы Чонгук… чтобы он делал что-то подобное. Этот парень вообще не понимает, что теперь делает с Чимином. Нельзя-нельзя-нельзя. Потому что Чимин не паинька, коим представляется, Чимин… он когда-то давно дал себе уговор. А если дал уговор, то должен выполнить. Но как? Как, если эти жесты, эти слова вдруг по живому месту задевают, вдруг воспоминания, спрятанные в тайной шкатулке где-то вдалеке, снова лезут в голову. Как это сделать, если подушечки пальцев помнят тепло чонгуковых объятий. Именно тепло, исходящее от него, заставляет все клеточки нервных окончаний внутри вести жестокие войны. Он его разрушает, как бы комично это ни звучало. Вроде бы сломанное два раза не ломается, но это… это и не ломает, наоборот, клеит две разорванные части чего-то целого. А Чимин как мазохист, требует, твердит, что хочет ломаться больше, что просто жаждет сломать себя еще на несколько таких частиц. Ему понравилось. Не должно было, но понравилось. — Чимин-а, прости, я не хотел… то есть хотел, но я думал, что можно, — Чонгук весь спутался, подбирая нужные слова. — Прости еще раз. То есть я имею в виду, что если тебе не нравится, то я… в общем, прости, но я все равно бы сделал это. Но ты не подумай, я не хочу сделать тебе… — Чонгук замолкает, прикусывая щеку с внутренней стороны, и сжимает руки в кулаки. Чимин прекрасно понимает, что Чон хотел сказать «больно», но решает, что пауза после этих слов — что-то нужное, чтобы все обдумать. Он тоже отворачивается, сжимается в один большой комок и смотрит вдаль. Красиво. Нереально красиво. И уходить-то совсем не хочется. Рядом Чонгук, и он тоже красивый. И как бы Пак не хотел, глаза не могут хоть раз не глянуть на него боковым зрением, так, невзначай якобы. Он как магнит, сделанный по специальному, чиминову, заказу. И что взгляд просто-напросто не может оторваться, потому что слишком долго ждал. И, господи, скучал. Чимин осматривает вроде бы простой, но не менее волшебный пейзаж и, вопреки всему, что творится с ним сейчас, блаженно улыбается, впитывая особенный, мадридский воздух, и наслаждается моментом. — Но знаешь, — младший решительно поворачивается. В глазах немного тусклая, но не менее решительная лампочка вспыхивает, будто изнутри чем-то очень светло-ярким загорается. — Еще тогда я не успел тебе сказать. Возможно, ты догадывался, это видно было по твоему взгляду, но ты… ну то есть, ты… — весь настрой превращается в какую-то незначительную пылинку и, смотря в глаза Чимину, в его нереальных красот глаза-бусинки, слова по легкому дуновению ветра вываливаются, сливаясь во что-то не целое, что даже словом это не назовешь. Пак прекрасно знает, о чем он хочет сказать, знает, но слушать не хочет. Это будет больно. Это будет и правда больно, очень, сильнее колюще-режущих, сильнее уезда в другую страну. Хочется сказать «я тоже», но он молчит. Говорит себе, что нельзя, и в ту же минуту думает, что это бред. Чимин цепляется за голову, слегка оттягивая изнеженные прядки мягких волос, и смотрит куда-то в пол. За три года он так и не смог прийти к твердому, решительному и окончательному ответу. — Знаешь, а мне плевать, — Чонгук резко поднимается, возвышаясь над удивленным Чимином, что еще сильнее вжался в плечи и как-то загнанно-отчужденно всматривается. Может, пытается понять, что может хранится на дне этих черных глаз. — Потому что такого шанса я не могу проворонить. Я не говорил, потому что был дураком и дебилом, нет, я был настолько тупицей, что не мог в себе разобраться, но я долго думал, как будет лучше и вообще, что поступил я, особо не задумываясь над тем, а каково будет тебе, очень глупо. Да, на тот момент у меня не было возможности отказать, но я сам принял это решение. Решение уехать, я думал, что так будет лучше нам обоим, — парень протягивает руку, решительно смотря на Чимина. — Я понял, что был настолько тупым, что моим поступкам нет оправдания. Но знаешь, я понял свои ошибки и второй раз допустить их не могу. Не могу и не хочу. Поэтому поднимайся, у нас будет наше первое свидание, — Чонгук уже сам наклоняется слегка и вытаскивает руку Пака из кармана, улыбается самой своей невероятной улыбкой и тащит на себя. Чимин смотрит загнанно, все еще переваривая происходящее, и встает только при помощи Чонгука. Свои ноги функционировать отказываются. Он шумно сглатывает и утыкается взглядом в ботинки, яро выискивая там ответы на услышанное. И как в такой ситуации поступать, если даже ресницы дрожать начинают? Коленки и вовсе расходятся в разные стороны, глядишь, вот-вот безвольной куклой упадешь. Слишком резко и неожиданно, чтобы принять решение и подумать, грустно и невероятно будоражаще, Чимин сам понятия не имеет, что вообще от него требуют. — Пошли, потому что я уже не могу терпеть. А еще мои щеки, наверное, горят, как краской облитые. Все благодаря тебе, Чимин-а, ты из меня такого сделал. Поэтому отказы не принимаются, я веду тебя, чтобы сделать твой день одним из лучших, — Чонгук улыбается ему смущенно и запускает пятерню в его волосы. — Всегда хотел так сделать, — и треплет. Чимин прижимает голову как можно ближе к плечам и мечтает слиться с этой крышей. — Так как именно я — тот, кто позвал тебя на наше первое свидание, поэтому сегодня буду и тем, кто заставит тебя, наконец, улыбаться. Потому что мне очень хочется видеть твою смущенную улыбку и красивые счастливые глаза. Глаза больше, потому что по ним вообще-то, можно понять, какой ты человек, — Чонгук показывает свою руку перед Чимином и, взяв его скомканные пальцы в свою, более большую и не менее красивую, жилистую сцепляет их в замок. Чтоб сегодня и до конца. Пак следит за этим, прыскает в кулак то ли от смущения, то ли от забавного серьезного вида младшего и почему-то ответно обвивает пальцами руку. — Такие маленькие пальчики, — умиляется Чон. — Я буду их защитником, — и кладет руку на сердце. — Обещаю! — Защитник хренов, — выходит из мысленного застоя и будто отмирает после долгой спячки Чимин. Лицо с бледного принимает более розоватый оттенок, особенно в районе щек и ушей, Чонгук думает, что это именно то, ради чего стоило так загибаться и гнить без этого солнышка. Пусть это солнышко теперь с черными волосами, чернее глаз Чона быть все равно ничего не может. Уж точно не Пак. — Тогда пошли, — Чон последний раз смотрит на Чимина, который видит все, кроме глаз Чонгука, и улыбается мягко. И как устоять перед этим пленяющим взглядом и высасывающим жизненные силы лицом? От этого человека тепло изнутри исходит, оно даже горячее, но Чонгуку нужно уметь обращаться с таким ценным экспонатом, потому что одно неправильное действие, и тебя обожжет, от твоего тела только пепел останется да скелет. Темноволосый обхватывает фалангами узкие плечи Пака, немного наклоняется, чтобы их лица были на одном уровне, и смотрит в глаза. Нет, именно этот момент надо запечатлеть. Парень готов кричать пятилетней девчонкой, потому что Чимин прежний, смущенный, по-своему красивый и манящий, невинный, обаятельный и еще много какой, а, главное, чонгуковый. — Может, в кафешку, а то я жутко голодный? — и подмигивает, сверкая белыми зубами в полуулыбке. — Господи, последнее было явно лишним, ты так не думаешь? — отворачивается Чимин, следуя рядом с Чоном. — Не-а, — без зазрения совести начинает Чонгук. — Это будет моей фирменной фишкой. Они выбираются довольно-таки быстро, не замечая, как, оказывается, время рядом друг с другом бежит неимоверно быстро. Темноволосый оббегает быстрыми шагами небольшой пенек и дурачится, кривится от всякой ерунды, изображая то ли пьяного, то ли больного, то ли он вообще всегда такой был, механизмы Чонгука Чимину не всегда были понятны. Чимин оборачивается позади себя, замечая какой-то красивый цветок, и, краем глаза уловив справа от себя движение, переводит туда взгляд. Кусты шевелятся, значит, ему не показалось. Он, словно завороженный, тихонько следует к тому месту, сам не до конца соображая, что им сейчас движет, и чисто интуитивно медленно двигается к этому небольшому зеленому комочку травы. Чонгук видит, что Чимин что-то заметил и хмурит брови. Догадывается, что там они. Черт, он и забыл, что они все еще объявляются, значит, он все еще не бросил это дело. Чон стискивает зубы и резче, чем хотелось бы на самом деле, хватает за локоть испугавшегося Чимина, заставляет его повернуться и смотреть на себя. На скулах играют желваки, Пак даже немного пищит, потому что больно от цепких пальцев Чона. Чимин видит, что Чонгук сразу темнеет как-то, смотрит обиженно-зло и небольшая пелена гнева застилает его глаза. — Что случилось? Чонгук, я просто… — он тут же в свое оправдание указывает на цветок. — Я увидел необычный цветок, а потом заметил, как кусты шевелятся, вот и хотел посмотреть, — а потом жмурит глаза, мысленно прикладываясь головой об какую-нибудь твердую поверхность. Какого он отчитывается? Но взгляд Чона сочится неприязнью, злостью и враждебностью, Чимин пугается этого и позволяет вести себя на выход из этого места. Что способствовало такому резкому изменению настроения Чонгука? — Давай ты не будешь лезть туда, где тебе не место? — срывается на едкий, неприятный на слух тон Гук, как можно быстрее шагая, чтобы, наконец, выйти из этих дебрей. Чимин шумно сглатывает и тащится на несгибающихся ногах за ним, бледнея уже неизвестно какой раз. Давно сбился со счету. Когда они выходят, на улицах все та же городская суета, а то место, вдалеке ото всех и будто вообще в другой цивилизации, кажется просто каким-то сном. Чонгук теперь выглядит разозленным и непривычно холодным. Чимин ощущает себя точно так же, как три года назад, оставленным, покинутым и трясущимся от страха за будущее. Одиноким. Пусть Чон сейчас и стоит рядом, даже совсем рядом, касается его, но он будто изменился в считанные секунды. Лицо становится отчужденным и будто и вовсе покинуло это тело. Чонгук не Чонгук будто. — Слушай, что за бред? Сначала ты так говоришь, мне кажется, что ты отчасти пережил то, что пережил я. Мы поговорили, и я не знаю, какая у тебя причина была тогда, я и не собираюсь ее слушать, просто мне показалось, что ты… все тот же Чонгук-и. Либо я так хотел думать. Но блять, ты взбесился из-за моего любопытства? Я должен делать все так, как хочешь ты? Знаешь, как мне сложно смотреть на тебя? — Чимин покраснел весь от переизбытка эмоций, кажется, его мозг вот-вот взорвется, потому что внутри все кипит и бурлит. Чонгук изменился. Он боялся, очень боялся. Чимин готов был его простить, перестал обвинять себя, а тут на тебе. Это пустяк, конечно, но что простите? Они, казалось бы, помирились и приняли даже какое-никакое решение. Нет. Чимин думает, что его гордость сейчас играет над его разумом, лидирует, но он спокойно уступает место, потому что… — Чонгук, я не хочу идти, — и вырывает свой локоть, уже онемевший и слегка покрасневший от болезненной хватки. — Это глупо. Не знаю, что именно глупо — то, что я снова подумал, что ты на самом деле хороший, или то, что до сих пор оправдываю тебя у себя в мыслях. Но мне не нравится. Мне все не нравится. Я эгоист, и что? Я таким стал, чтобы выжить без кого-либо, а тут ты. Как прикажешь мне быть? Это бред — ссориться из-за такого пустяка, но то, что внутри так бешено стучит при виде тебя, теперь и вовсе разрывается. Я не люблю эти фразы из сопливых дорам, но единственное, что мне сейчас приходит в голову — мне больно. Колет, режет, не знаю, как это описать, но это очень неприятно, — он нервно запускает ладони в волосы и теребит их. — Что я сейчас говорю? До чего я докатился. Чимин тупой. Тупой и придурок на всю голову. Но он смело делает шаг назад и уже хочет начать бежать, как рукав его футболки безнадежно обхватывают пальцы. Чонгук понимает, что сказал это слишком грубо, понимает, это было совсем не к месту, и он и вовсе все испортил, но можно попытаться дать шанс? Третий? Уже третий по счету? А столько дают? — Прости, это… прости, Чимин, просто этого делать было и правда не нужно, — все сознание орет, кричит и визжит. Чонгук совершенно без понятия, как смотреть на него, как теперь говорить, когда голос вообще становится обрывистым и тихим. Чимин и правда думает, что он вспылил. Но не прошло и дня, как они «помирились», а дела все так и не налаживаются. Может, это знак? Знак, что не судьба? Судьба вообще штука странная. То преподносит сюрприз спустя три года, и ты даже не знаешь, как на это реагировать, а потом так же резко, безответственно за свои поступки забирает его из пригретого места. Оставляет пустым и холодным. На улице жарко, а внутри черти бесятся, темно и непроглядно. Холодно. Пак оседает, не в силах устоять на будто не своих ногах, и шумно вздыхает. Ярость немного отошла, на смену ей пришло осознание. Так же не может быть. Чонгук следит, как взгляд Чимина уставляется куда-то в асфальт, кажется, даже ниже, и тоже присаживается. Он совершил ошибку. Второй раз. Он разозлился не на Чимина, но Пак принял все на себя. Черт. Чон пытается приобнять за плечи Чимина, но тот скидывает. А Чонгук не настаивает. Никто из них не знает, сколько они так сидят, греясь на солнышке, но Чимин резко встает и, поправив рукава футболки и закрывая вид на свои острые ключицы, которые, Чонгук давно заметил, очень идут парню, смотрит хоть куда, только не в глаза. Голос почти не слышен, но Чонгук когда-то давно научился читать по губам. — Я не могу. Мне надо подумать. Одному. Чонгук потом следит, как черная макушка парня скрывается за многочисленными другими такими, как его стройная фигура исчезает из поля зрения, и выдыхает. Без надежды на вдох. — Что я наделал? — Чонгук закусывает губу и опирается на стену магазина. Сложно. Запутанно. Он запутался. Он в какой-то момент, увидев снова эти сверкающие глаза, убедился, что ради них пойдет напролом, кто бы что ни говорил, но теперь это кажется еще сложнее. Он не знает, как поступать в такой ситуации. Жизнь не учила его, что делать, если внутри все лезет наружу, а дышать как-то и не хочется совсем. Он уверен, он еще поборется за Чимина. За Пак-гребаного-Чимина, в которого он по уши и навсегда. Но сейчас и ему нужно время, а пока… Чимин наверняка не пойдет какое-то время в тот дом, к Тэхену. Это и сделает Чонгук. Возможно, именно помощь друга ему нужна, потому что одному решать сложно. Парень мотает головой в воздух и натянуто улыбается. Но улыбка сходит с лица тут же, как только в голову приходит воспоминание, с чего, собственно, и началась ссора. Когда он видит те фотоаппараты, чертовы макушки ненавистных ему людей, кровь в жилах вскипает и контролировать себя становится сложно. Как же он, все-таки, ненавидит своего отца.***
Сколько он шляется по улицам этого города? Почему не пошел и не остановил Чимина? Куда Чимин пошел? Чонгук не знает ответа ни на один вопрос. Забыть образ улыбающегося Пака никак не получается, а пойти и найти его нет ни сил, ни возможности — где он ходит? этого он тоже не знает. Черт, кажется, судьба реально играет с ним злую шутку. Ноги сами ведут обратно домой к Тэхену — как никогда хочется поплакаться в жилетку другу и, возможно, попросить совета. Чонгук быстро набирает нужный пароль, и дверь с соответсвующей мелодией открывается, подсвечиваемая синим огоньком. Какой он был счастливый, когда уходил из этого дома несколько часов ранее, а теперь… а теперь что? Парень бегло оглядывается, замечая какую-то суету в гостиной и немного напряженные, но не менее пьяные непонимающие лица всех… — Что случилось? — темноволосый останавливает девушку, одевающую второй ботинок прямо у него под носом. — Почему ты так рано? Разве не до вечера вы тут будете? Я думал… — Отстань, весь вечер и так испорчен, — женщина резко одергивает руку Гука и стреляет взбешенным взглядом. — Иди и спроси у этих обоих, что там произошло. Я, кажется, зря сюда приезжала с другого конца чертовой планеты, чтобы вот так вот теперь уезжать? — она словно плюется словами, Чонгук чувствует только ненавистный запах спирта из ее рта и совсем-совсем ничего остального не понимает. Кто они? Или можно хоть как-то по конкретней? — В общем, разбирайся сам. Со своим другом, с его другом, не знаю, кто там где замешан, но я сваливаю, как и большинство из всех присутствующих, — она окидывает взглядом толпу и, повернувшись на все еще ничего не понимающего парня, закатывает глаза. — Ну ты тупой что ли? — а потом махает на него рукой и, отодвинув его, казалось бы, худой рукой, чуть не сбивая с ног, выходит. Правда, ее качает из стороны в сторону, и она пару раз запинается за порог и собственные заплетающиеся ноги. И когда девушка, чуть не уткнувшись лицом в противоположную дверь, оказывается обхваченная Чонгуком поперек талии во избежание падения, брезгливо убирает чужие пальцы от себя, остается непоколебимой и упрямо шагает на выход, что-то мямлит про себя и скрывается. Чонгук бы покрутил пальцем у виска и даже посмеялся, но не в данный момент. Его окутывает странное чувство и мелкая дрожь по всему телу. Ничего серьезного не случилось ведь? Он заходит внутрь, заранее пропустив перед собой еще человек пять таких же непонимающих лиц, и смотрит. А, собственно, куда все уставились? Быстро стаскивает ботинки и подходит к двери в ванную. Народ почти разошелся, поэтому сделать это не составляет труда. Чонгук не знает, как зовут парня, приложившегося головой к двери в ванную комнату, не видит и его лица, только помнит из-за необычного цвета волос, что он все-таки был здесь с самого начала. Но все движения ему даются с трудом, он не менее пьяный, от него так же несет всем и сразу, но что-то в его настрое чертовски сломано. Темноволосый смотрит на него, почему-то сравнивая с собой: он бы тоже так просидел, скребя когтями в дверь, знал бы только, что это не бесполезно. Чонгуку он слишком сильно напоминает себя, и вроде бы посмотреть на это все со стороны даже прикольно, но одновременно лучше бы не смотреть вообще. — Что-то случилось? — взолнованно интересуется Чон, проглатывая болезненный ком, так не вовремя вставший в горле. Потому что парень повернулся на него, его глаза красные, возможно, из-за слез, руки истыканы полумесяцами от ногтей, а лицо не выражает вообще ничего, словно он не знает, кто он и что тут делает. Чонгук мысленно устрашается этому «ничему» на его физиономии и, не будь он воспитанным парнем, привыкшим скрывать свои эмоции хотя бы при посторонних, он бы точно удивился и завалил бедного потрепанного парня вопросами: а как? а что? а почему? — Отстань, пожалуйста, — выдавливает он сухим, севшим голосом. Чонгук готов сфейспалмить: что за друзья у Тэхена, если все они такие, на одно лицо? Их словарный запас настолько мал? Чон поднимается, похлопав легонько по спине паренька и глазами ищет Тэхена. Нужно у него узнать, что здесь произошло, может, хоть он его не пошлет? Друг, все-таки. Как бы парень ни старался, ни рыскал из одной комнаты в другую в поисках Кима, как будто провалившегося под землю, найти не может. Потом, найдя, вроде как, Намджуна, он стискивает губы в узкую полоску, надеясь, что хотя бы он разъяснит ему все хоть на небольшую долю побольше, чем «отвали». Но Джун сам начинает разговор: — Ты же Чонгук? — кажется, он тут самый трезвый, это по глазам заметно — они не как у всех, они испуганные и потерянные. Чонгук просто кивает, показывая, что полностью готов его выслушать. — Тут такое дело… Я не знаю, что именно случилось, но Тэхен не выходит из ванны уже очень долго, где-то часа три, если не больше, — Намджун не стал упоминать, что в этом замешан Хосок, сейчас главное — достать Тэхена. — Что? Почему? — ладони как-то неприятно стягиваются холодным потом, а на лбу пробегает испарина. — А кто этот? — и указывает пальцем на Хосока. — Господи, прошу, я тебе потом расскажу, только вытащи его оттуда, — он сжимает плечо Чонгука с немой просьбой и выдавливает измученную улыбку. Видимо, он тут больше всех переживал. Парень спешно кивает и подходит к Хосоку, слегка отодвигая его в бок. — Тэхен-а, — Чонгук пытается звучать как можно мягче или нежнее, возможно, чтобы не спугнуть. Руки бьют легкую мелодию по двери ровно три раза и Чон прислушивается, вставая впритык к двери. — Открой, пожалуйста, это Чонгукки, — пусть Тэхен и не видит этой улыбки, но темноволосый уверен, тот знает, что он сейчас улыбается, если Тэ, конечно, его вообще слышит. Тишина. Хосок, сидящий рядом, шумно вздыхает и как-то разочарованно усмехается. — Это я виноват во всем. — А что ты сделал? — Чонгук присаживается, рассматривая бледного парня и его красивые волосы. — Ты его избил? — кидает он первое, что попадается на кипящую голову. Просто Чон уже и не знает, как поступать в такой ситуации, что вообще нужно делать. Сам Чонгук сотни раз был в такой ситуации, и Тэхен с силой и пóтом доставал его из всяких передряг, а что касается самого темноволосого… Такое впервые. Точно. Чонгук быстро подрывается с места и возвращается уже с ножом в руках. Хосок испуганно таращится на него, а Намджун, кажется, догадывается. — Прости, Тэхен-а, но другого выбора нет, — Чонгук пытается открыть защелку на дверях ножом, проталкивая внутрь острое лезвие и скрябая с мерзким звуком по поверхности. Спустя буквально минуту мелодичный звук заставляет напрячься всех присутствующих. Защелка отпадает. Черт. На самом деле страшно заходить, когда дверь уже спокойно поддается напору, потому что сознание нарочно подкидывает ванную, полную крови и отсутствующий, неживой взгляд Тэхена. Нет-нет-нет. Не может быть такого. Хосок тут же подрывается с места, но Чонгук перехватывает его руку, всматриваясь в дно карих глаз. Они такие выразительные и невинные. Он переживает. Что он мог сделать Тэхену? — Если это из-за тебя, как ты сказал, то не думаю, что Тэхен будет рад тебя видеть снова. Дай мне время поговорить с ним, — а потом поворачивается к Намджуну. — А лучше давайте вы уйдете отсюда. Как только я поговорю с Тэхеном, я обязательно вам сообщу. Хорошо? Намджун мнется пару секунд и положительно кивает. Он понимает. Поднимает обмякшего Хосока и обхватывает его талию, уводя с собой в коридор, снова кивает Чонгуку и мысленно надеется, что все, на самом-то деле, хорошо, а черти, что внутри разрастающуюся тревогу наводят, просто излишки его слишком хорошего воображения. И что все это лишь фантазия. Третий раз кивает и скрывается с нереагирующим Хосоком за дверью. Чон уставляется на дверь в ванную едким взглядом, будто пытается узнать, что ждет его за ней, заранее. А еще страшно. Как бы он ни пытался себя успокоить, все равно сердце уже в висках глухими ударами выбраться наружу хочет. Что его там ждет? Ну не может же жизнерадостный хен вот так вот на своем же дне рождении покончить с жизнью? Абсурд, не больше. Парень сглатывает все органы, подобравшиеся к горлу, с трудом, моргает пару раз, возможно, чтобы удостовериться, что он еще тут и что все это не сказка, и открывает. На полу небольшие брызги воды. И ванная, наполненная жидкостью. Чонгук замирает и, кажется, перестает дышать. Он. Сердце пропускает очередной стук о и так слабую грудную клетку. Что было бы, если бы тут оказался Тэхен, как и представляла его фантазия, мертвый и в луже собственной крови? Или, точнее сказать, в ванне крови. Но Тэхен лежит в полностью кристальной воде, красиво застилающей его продрогшие конечности, и смотрит в потолок. Нет, смотрит сквозь. Чонгук еще не видел такого взгляда в этих понимающих глазах. Не видел, как Тэхен страдает, он, наверное, даже бы и не догадался никогда, что такое с этим веселым человеком вообще может произойти. Потому что всегда казалось, что для него из любой ситуации можно найти выход. А потом, видимо, что-то щелкнуло. Ким дрожит весь, он болезненно белый и не тот вовсе. Чонгук не знал, что он может быть таким. И за это стыдно, потому что Чонгук друг, видимо, не умеющий читать по глазам. А ведь за человека они так много говорят. Темноволосый подбегает к наполненной ванне и обхватывает его за плечи, тут же такого сырого, продрогшего и не того обнимает, сильнее к себе прижимает. Пусть ему теперь тоже будет сыро и неудобно от ледяной воды, пусть даже холодно будет, он, Тэхен, живой. Чонгук не верит собственным кульбитам сердца внутри, потому что Тэхен, блять, живой. Так хорошо не было еще никогда. Он даже и не представляет, что мог его потерять, потерять такого незаменимого, такого своего и лучшего во всем мире Тэхена. Чонгук сам подрагивает, вжимая в себя его поддатливое тело и утыкается куда-то между ключиц. От него пахнет так же — лучшим другом. На периферии сознания он понимает, что Кима нужно срочно достать, иначе онемение в этой ледяной жидкости не приведет ни к чему хорошему, но отпустить его как-то не выходит. Слезы, на удивление, горячие и обжигающие кожу щек непривычной температурой, быстро льются из глаз Чонгука то ли от счастья, то ли от счастья. — Тэхен-а, — хнычет он. — Вставай, господи, вставай, пожалуйста, — голос подрагивает, а под конец и вовсе переходит на шепот. Отчаянный, пропитанный несдержанной истерикой, он сжимает его под ребрами и тащит на себя. Выливается, по ощущениям, около половины ванны, но Чонгуку откровенно насрать. Тэхен на него смотрит и не отвечает. Чувство, что тот сейчас же откинется прямо в руках, накатывает, как вода на пол — больше, сильнее, и глубоко. — Тэхен-а, пожалуйста-а-а, — Чонгук срывается на дикий рев, сам от себя такого звука не ожидавший, пытается свободным пальцем стереть влагу с лица, потому что он, как-никак, мужик, но либо Тэхен выпадает из рук, либо пальцы короткие и не достают до кожи. Приходится давиться паникой. Ким пару раз моргает, пока Чон несет его на пустующую кровать, осматривает маленькие морщинки на чонгуковом лице от влаги и испуга и прикрывает глаза. В его руках, оказывается, теплее, чем в холодной ванне. Странно, Тэхен ведь теплую наливал. Когда она стала такой холодной? Чонгук аккуратно укладывает успокаивающегося, почти не шевелящегося Тэхена на постель и как можно быстрее, только выходит попытки с пятой-десятой, снимает с него кофту и вытирает обнаженную грудь полотенцем. Так происходит и с остальной одеждой. Парень без понятия, как следует поступать в таких ситуациях, но искать что-то в интернете или звонить в скорую на ум не приходит. Потому что в голове красный флажок, это значит, что он видит только перед собой, только Тэхена и на этом его мир и мысли закрыты. Дальше им прохода нет. Спустя несколько минут, ушедших на надевание сухой и теплой одежды на Тэ, Чонгук нервно выдыхает и, уставившись прямо в глаза парню, слегка хлопает его по обеим щекам, пытаясь узнать реакцию на проявление эмоций. Тэхен сморщился слегка и что-то простонал. Чон не понял, но и не надо. Вот теперь точно жив. Чонгук устало присаживается на пол рядом с кроватью и берет в руки мраморные пальцы Кима, по очереди их перебирая между своими фалангами. Массаж это или чтобы согреть руки, он не думает. Чон продолжает смотреть на светлую кожу, исцарапанную длинными ногтями, и, о боже, какие же красивые и эстетичные у него руки. Поэтому пусть лучше эти царапины будут на его руках, на его смуглой коже и пусть делают больно только ему, потому что Тэхен, этот ангел во плоти, не заслужил. Чтобы там ни сделал Хосок — не заслужил. — Чонгук, — Тэхен поворачивается и медленно, почти по слогам собирает слова из головы. — Я набирал теплую ванну. Я не хотел, чтобы она стала холодной, а потом засмотрелся и мне стало как-то хорошо. Я много думал, размышлял, — и смотрит в выразительные глаза Гука, тот внимательно вслушивается в хрипы друга, чувствуя, как кожа превращается в гусиную и как мелкие разряды тока покрывают тело судорогами. — Сложно было признаться себе, что я по мальчикам. Чонгук, слышишь, я по мальчикам. И мне нравится Хосок. Можешь ненавидеть меня за это, не дружить со мной, потому что я бы не дружил сам с собой, лучше прямо сейчас уходи, едь в Америку на дополнительную подготовку и забудь про меня, — Тэхен мягко касается кожи Чонгука, обводит скулы пальцами и жмурит глаза. Правда, выходит это с огромными усилиями, — Я столько там лежал, в ванне, что заставил всех своих гостей ненавидеть меня, поэтому даже если ты сейчас уйдешь, я не обижусь. Наверное, я не достоин с тобой дружить. В Корее это считается ужасным, когда ты любишь человека своего пола, и я не знаю, как так вышло, просто… Чонгук заботливо гладит макушку хена и улыбается. — Тэхен-а, ты что, глупенький? Как я могу уйти от тебя? — легкая усмешка. — Мы не в Корее сейчас, и я тоже такой. Мне казалось, что ты это давно понял… — Что понял? — Что мне нравится Чимин. Тэхен настороженно хмурит брови и вглядывается куда-то в горизонт или стену, Чонгук не может разглядеть это в тьме, поглощающей комнату. Вообще, обстановка не самая подходящая для душевных разговоров. На улице уже давным-давно темно, разглядывать обеспокоенные лица друг друга им приходится с трудом, да и по сбившемуся дыханию все понятно, всматриваться не обязательно. Главное для Чонука, что Тэхен жив, а для Тэхена… что Чонгук рядом. Он и сам не знает, зачем так долго засиделся, потому что неприятный мороз по всему телу, несмотря на то что он лежит уже около часа под теплым шерстяным одеялом и двумя пледами, все еще щекочет кожу. И что это, возможно, могло стать роковым. Но не стало, и на этом спасибо. Чонгуку. — Расскажи мне, что у тебя произошло с Чимином. — Только после того, как ты расскажешь, что у тебя с Хосоком и кто это вообще такой, — Чонгук, все еще страшась задеть Тэхена привычным толчком, потому что кажется, что приложи ты только палец к этой отбеленной коже — рассыпется, а Тэхен Чонгуку нужен целым. Темноволосый осторожно придвигается как можно ближе и поджимает губы в узкую полоску. Это выходит всегда и Тэ уже выучил все эти непроизвольные движения. И поджатые губы говорят, что тот его шантажирует. Мелкий, блин. — Это слишком долго, — парирует Тэхен, прекрасно понимая, что младшего это не остановит. Но попытка не пытка, так ведь? Чонгук обреченно вздыхает и, Ким не видит, но точно уверен в своей интуиции, закатывает глаза, мысленно ударяясь головой о что-то очень тяжелое. Не хен, а дебил какой-то. — Хочешь, чтобы я тебя обратно посадил в эту ванну? — нахально поясничает Чон, противно кривя губы в язвительной улыбке. — Я все еще хожу в качалку и сил у меня, поверь, хватит. Будь уверен в этом. — Тогда ложись, а то мне холодно, — и хлопает по второй половине мягкой кровати, специально расправляя от теплых одеял свободное место. — Я тебе место пригрел. Чонгук хмурится, нехотя мотая головой, мол, рассказывай, мне и на полу удобно. А потом, словно мысли в голове неожиданно рухнули куда-то вниз, прямиком на него, громко захохотал. — Слушай, мы тут только что признались, что оба геи, пусть и по другим сохнем, а ты уже предлагаешь мне к тебе в кровать ложиться. Не рано ли ты сдался? — Чонгук, на самом деле, очень рад, что несмотря на все, что за небольшой промежуток времени прошло, словно кубарем взвалилось на его плечи, он все еще может вот так вот спокойно шутить и что ему совсем-совсем ничего не будет. Разве что легкий тычок в бок и недовольная мина старшего. Но к этому он уже давно привык. — А кто сказал, что я сдался? — Ким заметно мрачнеет, голос понижается до шепота, а колющая уши тишина недолго впивается в мозг и заставляет неловко молчать. Наверное, это и правда подкосило стальные нервы Кима и что это, на самом-то деле, очень важно для Тэхена. А что важно для него, важно и для Чонгука. — Залезай давай, а то мне обнимать некого и складывать ноги тоже не могу ни на кого. А ну фас! — с теплой, заботливой улыбкой смеется парень и повторно стукает рукой по месту рядом с собой. — Но это одноместная кровать! — возмущается Чонгук и, игриво извивая брови, послушно перекидывает по очереди ноги за Тэхена, укладывается рядом и, удобно устроив нос где-то между шеей и лицом старшего, закрыл глаза. Так легче слушать, да и в темноте разве что сверкающие глаза можно разглядеть. А глаза он и так видел, так что не страшно. — На самом деле история не длинная, и я даже не знаю, что тут нужно рассказать, — Тэхен тут же закидывает руку на Чона и смотрит в потолок. Обстановка становится более чем душевная. Всегда бы так. — Все как-то сумбурно и быстро перетекло в… мой сдвиг по системе произошел… в общем, он произошел, — Чонгук на заплетающийся язык Кима тихо посмеялся и хотел было вставить едкое «я давно заметил», но старший вовремя закрыл его губы пальцами с последующим шипением. — Тс-с, мелкий, потом поговоришь. В общем-то, познакомился я с ним давно, ну как, год-полтора назад. Так же в интернете, потом мы пару раз встречались вживую, вместе писали курсовые, так как оказалось, мы ходим в один и тот же универсистет, а не пересекались, потому что разные корпуса и факультеты. У него хореографический, да и поступил он совсем недавно, а я тогда заканчивал. Но мы все-таки виделись пару раз. И когда-то, когда я с ним разговаривал за очередной порцией кофе с утра, он тоже что-то уплетал, к Хосоку подошла девушка. Знаешь, вся такая красивая, не как остальные — ее волосы были даже на вид мягкие, улыбка очень милая и притягаетльная, а фигура так вообще огонь. А потом она поцеловала его. Сначала в щеку, потом в губы. При мне. Кажется, именно тогда у меня что-то стукнуло. Эта девушка очень подходила ему. Знаешь, будто эта пара создавалась в небесах. — Не мели чепуху. Ты все равно лучше. — Да послушай ты и помолчи! — Тэхен слабо шлепает Чонгуку по губам, и тот замолкает, прикусывая щеку изнутри. — И тогда моя ревность сыграла злую шутку. Я понял, что они встречаются, и прекратил общение с Хосоком. А буквально месяц назад тот сказал, что они расстались. — А-а-а, и ты решил, что это твой звездный час и пригласил на день рождения? Я бы тоже так поступил, молодчик, — Чонгук звонко посмеивается и, слушая размеренный вдох старшего, затихает. — Говори дальше, я весь во внимании. — В общем, я решил, что это мой звездный час, — Чонгук снова прыскает в кулак, и Тэхен невольно улыбается. — Но на большее, чем дружба, я не настаивал. Просто знаешь, когда ты не видел уже много времени одного человека, но очень по нему скучал, по его улыбке и смеху. Не как у тебя. Я долго не мог принять, что по мальчикам, что мне нравится свой друг, и когда принял и дал себе слово, что не полезу к нему ни под каким предлогом, Хосок неожиданно сделал это сам. Знаешь, я был настолько счастлив эти две минуты, что мои мысли в голове вообще превращались во что-то непонятное, а даже кончики пальцев будто волнами взорвались. Знаю, это странно звучит, но… — Ким трогает порозовевшие щеки, будто все сильнее алым пламенем наливавшиеся, и глупо смеется. — Знаю, со мной тоже такое было, — добавляет Чон. — Тогда почему ты решил, что нужно идти и топиться в холодной ванне? — И почему ты все так перевертываешь? Я же говорю, что наливал теплую, а потом она стала холодной. Как так получилось, я не знаю. — Ну да. А ты не думал, что могло быть такое, что ты своей пьяной башкой не думал и случайно, совершенно случайно включил только холодную? — Может быть. В общем, не важно, — Чонгук со стороны что-то неразборчиво с явным недовольством мычит, и старается заткнутся. — А потом Хосок сказал, что поцеловал меня чисто для пробы, блять, для ПРОБЫ! — Тэхен отворачивается и утыкается лицом в подушку. — А… — Давай спать, пожалуйста. Не хочу это обсуждать. Прости, — Ким отворачивается и, обняв и притянув к себе Чонгука, согласно кивающего, закрывает веки. Он не уверен, что сможет сегодня уснуть. Но попытка не пытка.***
Чонгук просыпается от едкой боли в голове и мыслями о Чимине. Черт. Только открыв глаза, он видит, как мирно посапывает во сне Тэхен, разве что не пуская на подушку слюни, и медленно пытается выбраться из стальной хватки Кима. Кто-кто, а этот монстр в кровати тебя ночью точно никуда не отпустит. Но Чонгук качал мышцы не зря, поэтому с горем пополам ему удается подняться из кровати и даже успеть посмотреть на время — 4:21 — а еще темно. Странно. Веки нещадно закрываются обратно, словно налитые песком, а ноги заплетаются между собой, а в последующем и порогом. Чон хрипит, вместо того, чтобы отборно обматерить порог и больную голову, которая нестерпимо раскалывается на множество кусков. Темноволосый видел, что чемодан Чимина, когда он только зашел в квартиру, валялся все еще по середине комнаты, но в то время было немного не до этого. Но мысль, что Пак все-таки не оставит свой багаж в левом доме, все-таки теплится в глубине души, потому что он сейчас наверняка так же мирно посапывает, а утром они могут поговорить и вообще обдумать все. Потому что разговоры, на самом деле, штука важная и необходимая. На то мы и люди, чтоб разговаривать. Чонгук выкидывает беспокойные мысли о Чимине в сторону и, дабы утолить свою нестерпимую жажду, плетется на кухню. Телефон в кармане с еле заметным слышным звучанием вибрирует в кармане штанов, и Чонгук всем собой надеется, что это не Он. Налив в стакан воды, он проходит к настежь открытому окну и выпивает все залпом. Становится как-то непреодолимо жарко и беспокойно. Он же не заметил… окей, ладно, это он был тогда в кустах, и из-за него Чон так разозлился. Потому что Чимин не должен вообще показываться этим тупым людям, что проходу не дают. А так хочется свободы. Вот просто не беспокоится о том, что ты будешь жить с кем-то, кто тебе нравится, а просто сможешь наслаждаться моментом, вдыхая аромат этого человека. Разве не это есть счастье? Чонгук, как бы сам не отрицал этого и не хотел что-либо читать, открывает диалог. Как и ожидалось, он его не оставил и не забыл. К сожалению. (Неизвестный; 4:32) Любимый сыночек, ты не забыл про наш уговор? Если забыл, могу напомнить. Чимин… Мне продолжать? Давным-давно Чонгук решил, что отец не достоин быть записан в его телефоне, как отец, поэтому просто так назвал. Это как-то успокаивало. А теперь от прочитанного кровь в венах взбухает и поджилки трясутся. — Да когда ты оставишь меня в покое? — с мольбой в голосе спрашивает Чонгук, сжимая телефон в руках. — Чимин… важен мне. Не могу… — дальше он не может собрать себя и свои мысли, поэтому что-то безнадежно хрипит и опускает голову. Надоело все. Эта ссора означала, что ни ему, Чонгуку, ни Чимину не было плевать. Они друг друга помнили. И нужно всего-то поговорить еще раз. А этот… — Подонок, — Чонгук поднимает голову, всматриваясь в голубое небо. Красиво. Темноволосый смотрит на свой телефон, еще несколько раз перечитывает ненавистные слова отца и отшвыривает телефон от себя. Куда-то в окно. Он купит себе новый, сменить имя и будет с Чимином. Точно. Этот придурок теперь его не найдет. Пусть Чонгук будет сиротой, у которого нет ни родителей, ни бабушки и дедушки. Один жил, один и будет. Все равно он никому не нужен. Внезапная мысль о Чимине разбудила теплые чувства, и Чонгуку очень захотелось увидеть Пака перед глазами. Ноги сами понесли его в ту комнату, чтобы хотя бы глазком посмотреть на спящего Чимина. Всего чуть-чуть. Открыв дверь в комнату, он увидел… никого и ничего. Небольшая кровать белого цвета посередине, небольшая тумбочка и справа ведущая к душу тропинка из ковра. Чимин. Где Чимин? Чонгук забегал глазами по спальне и, наткнувшись еще раз на тумбу, увидел небольшой белый сверток бумаги. Руки сами задрожали, а по телу пробежался холодок. Не может быть. Спасибо за день рождения, Тэхен-а. Я уехал. Удачи тебе)
