Don't give me a better chance at you

***

      Сколько раз нужно перечитать содержимое на белом куске бумаги, чтобы Чонгук уже, наконец, понял, что всему приходит конец и что это именно он? Сердце продолжает колотиться о грудную клетку, как бешеное, парень сжимает одной рукой записку и запрокидывает голову наверх. Чуть голубые звездочки на обоях уже перестали светиться, как если бы он только что выключил свет, а потом и вовсе стали каким-то расплывчатыми. Темноволосый опускается на колени, не в силах больше держаться на своих двоих, и вытирает ненужную влагу рукой.       Слишком больно. Ощущать, что ты сломался от всего этого, чувствовать, что бороться и, в общем-то, жить дальше и смысла уже не имеет, и желания тоже нет. И это как бы все. Точка. Конец. Обратный отсчет.       Сколько придется еще пережить таких дней? Чонгук уверен, они будут одинаковыми. Парень подходит к открытому окну, не давая минутной слабости завладеть телом, и опускает локти на подоконник. Свежо и тихо, что очень странно для утреннего Мадрида. Вместо четких очертаний перед глазами видны несколько точек, это, вроде бы, люди, их немного, все они спешат и что-то делают, чтобы заработать, накопить, хорошо жить. А Чонгуку не надо. Ничего.       Он раскрывает скомканный обрывок бумаги и снова читает, потому что глаза жжет, если не смотреть на красивый аккуратный почерк, а потом переводит взгляд на размытое пятно рядом с буквами. Чимин тоже плакал. И только эта мысль греет что-то внутри, потому что Паку хотя бы не все равно. Конечно, это может быть какая-то капля, или еще чего, но Чонгук в простые совпадения не верит, поэтому сейчас так глупо улыбается, стирая свои слезы пальцами.       Тишина давит на грудную клетку разрастающейся истерикой, Чонгук просто стоит и улыбается. Ужасно и противно от себя, от своей беспомощности, потому что тогда оставил Чимина, а теперь вдруг стал хорошеньким и решил возобновить так и не начатое. Глупый ребенок, думает Чонгук, засматриваясь на летящих птиц и суету на дороге.       — Ты почему не спишь? — Тэхен безшумно подходит сзади и сонно потирает глаза, всматриваясь из-под полуопущенных ресниц в истерзанное лицо младшего. — Господи, Гукки, ты чего так расстроился? — и начинает гладить в успокаивающем жесте по спине, что-то еще щепчет о том, что все будет хорошо, из-за чего бы тот ни плакал. Ким мягко улыбается, целует в висок и жмурится от соленой слезы, попавшей на язык. Тэхен облизывает губы и притягивает еще больше расклеивающегося Чонгука к себе, зажимая в объятиях.       — Тэхен, что мне делать? — на грани слышимости выдает Чонгук, прижимаясь всем телом, словно нашкодивший ребенок, к блондину. Под блеск только что просыпающегося города его глаза выглядят блестящими и живыми, и, кто бы что ни говорил, для Тэхена они будут самыми настоящими. Блондин чувствует, что друг под его руками рассыпается, и хочет сказать, чтоб тот не утруждал себя, что все само наладится, потому что он знает, что наладится, но, не выдержав такого болезненного взгляда, сильнее прижимается к нему, льнет и греет.       — Чонгукки, хватит плакать, все будет хорошо, — Тэхен сам чуть не плачет, зная, что говорить кое-что права не имеет, — Не переживай ты так. Это из-за Чимина? — получив мелкий кивок, Тэхен подбадривается, расплываясь в досадной улыбке и отодвигает размякшего Чонгука от необходимых объятий. — Дай почитать записку?       Чонгук хочет спросить, откуда о записке знает Тэхен, раз Чимин уехал только сегодня, и почему он такой бодрый, что даже неестественно, потому что в обычные такие разы Тэ ревел вместе с ним. Но почему-то не спрашивает, глупо полагаясь на то, что Чимин либо предупредил Кима заранее, либо блондин и так понял. Как только, остается загадкой, но что может твориться в голове этого чудика?       Темноволосый шмыгает носом и с грустной улыбкой смотрит на сменяющиеся эмоции на лице Тэхена. Тот неспешно принимает записку и, что очень странно, кажется, улыбается. То есть как это понимать? Чонгук кривит губы в немом вопросе и слегка трогает за запястье холодной рукой Тэхена.       — Что за реакция? — хрипит Чон, сжимая второй рукой кулак. Чувство, что старший что-то не договаривает, наступает резко, настолько, что азарт в глазах Тэхена заставляет на минуту ослепнуть. — Тэхен, если ты в этом хоть как-то замешан, расскажи, пожалуйста, — Чонгук цепляется еще сильнее за рукав короткой футболки и теребит, норовясь и вовсе оторвать нахрен этот рукав. Глаза вспыхают толикой надежды. Он знает, что зря сейчас радуется не весть чему, но все равно почему-то глупо верит в светлое будущее.       — Отпусти-и, — Тэхен хитро лыбится, пытаясь как бы не заржать, и скалится своей квадратной улыбкой. — Чонгукки, отпусти-и, — со слезами на глазах умоляет Ким, потому что Чонгук начал щекотать. О господи, вот из-за чего нельзя заводить таких друзей, так это потому, что они всегда будут знать, куда надавить, чтобы достать потайную шкатулку из-под стола, который находится на дне океана, который не найдешь с компасом по карте и даже с гуглом, так как это внутри Тэ. Маленький такой скромный уголочек с небольшими тайнами и загадками.       И Чонгуку всегда удается туда заглянуть. Хотя бы глазком.       А еще у него слишком милое заячье лицо, чтобы отказать.       — Чонгукки, я обещал ему, что не скажу. Ну вот сам подумай, какой тогда из меня друг? — вытирая горячие слезы, визжит Тэхен, пытаясь выбраться от цепкой хватки младшего и всячески извиваясь.       — Так насри на него, говори давай, иначе я сделаю хуже! — подражая высокому голосу Тэхена, Чонгук продолжает глупо улыбаться и валит Тэхена на пол. Ким поднимает руки в сдающемся жесте и опирается о плечи младшего, который удобно устроился рядом, мгновенно слезая с него. — Как же я не люблю тебя, знаешь ведь это? — обидчиво надув губу, шипит Тэхен. — Вот я возьму, и тоже всем расскажу, что ты храпишь как слоняра ночью!       — Что? — Чонгук довольно округляет глаза, выпуская воздух из легких. — Что за бред? Не храплю я!       — А я скажу, что храпишь, не раз ведь спал с тобой!       Повисает немая тишина. Глаза Чонгука округляются еще больше, доходя чуть ли не до бровей, становится слышно даже, как собственное сердце от перенагрузки в виде Тэхена устало бьется о стенки. Чон сглатывает и отводит взгляд на стену в другой стороне. Ким смотрит взволнованно, ибо сначала не понимает такой реакции младшего. А потом, прикрыв рот ладошкой, начинает дико смеяться. Как ему могло прийти такое в голову? Пошляк.       — Ты чего там подумал, а, мелкий? Гормоны заиграли?       — Хен, мы же просили не говорить об этом! — надувается Чонгук. — А ты…       — Так я и не говорил. Это ты там надумал всякого. Я, вообще-то, о той ночи, когда ты был пьяный вдребезги и полез ко мне в штаны, нащупал там мой детородный орган и… — Тэхен не успевает договорить, как младший затыкает его рот рукой, смотря куда-то сквозь. — Ва-а, мелкфикий, у тебя счещеки красфные! — шепчет тот. — Понрапфилось?       — Хе-е-е-он! В общем, я о таком и не вспоминал, просто твоя фраза звучала двусмысленно! И мы тогда не спали, просто я… — Чонгук затыкается, вовремя прикусив губу. — Я думал о Чимине.       — Но дрочфил мне!       — Хен! — Чон отпрыгивает со скоростью света от старшего, смущенно отводя взгляд, и вертит ладошкой у лица в подобии веера. Жарко вдруг стало. Умеет его хен поднять температуру. И ладно бы на следующее утро после этого Чонгук не помнил всего этого, так нет же, сознание спешл фор Чонгук подкидывало картинки. Блять.       — Ладно, помню, что мы договаривались, просто не мог я смотреть, как ты тут соплями давишься, — Тэхен, отряхнув невидимые пылинки с домашней одежды и поднявшись, подходит к Чонгуку и начинает мягко поглаживать выступающие позвонки, будто пересчитывая их. — Но как ты мог, мужики так не поступают, — скептически добавляет он, заставляя Чона шлепнуть того по ягодице, ибо слишком развязал себе язык.       — Тэхен, что ты знаешь? — Чонгук разворачивается, с надеждой всматривается своими широкими глазами и шумно сглатывает. Ким не знает, когда ему все-таки удастся сдержать язык за зубами, потому что этот взгляд пугает и пробирает до мурашек и сжавшегося сердца в маленький комок. Чонгук тоже устал, он и так настрадался. Тем более, если поговорить с ним, то все должно наладиться, Чонгук должен понять. — Не молчи-и, — тянет Чон, — скажи, хен!

***

      На улице уже почти совсем светло, за окном с каждой секундой нарастает шум машин и разговоры идущих на работу людей. Чонгук рассматривает свои тапки уже который раз за десять минут, сжимает-разжимает пальцы на руках, иногда даже получается ими щелкать, вызывая непонятное шипение со стороны копошащегося Тэхена, и ждет. Ладони давно вспотели, потому что ожидание чего-то грядущего, что, возможно, перевернет твой мир, может наступить в считанные секунды, и мысли потихоньку начинают разъедать голодный мозг.       Но тянущий желудок напоминает о себе раньше, заставляя навострить нос, внюхиваясь в вкусный запах какого-то блюда. Чонгук, если бы у него были ушки, точно бы сейчас поднял их и умело завилял хвостиком (и если б еще хвостик был), потому что запах приготовленного десерта возбуждает все рецепторы. Парень, забыв обо всем, огибает небольшой столик посередине кухни и сжимается в огромный комочек радости, сверкая очаровательной улыбкой. Это его любимая паста, сделанная по особенному рецепту, и еще какой-то очень вкусный торт-пирожное. Темноволосый облизывается, начиная шептать глупости:       — Ты у меня самый лучший хен! Я тебя так люблю, — и скрепляет руки на его талии, довольно посмеиваясь на непонятный звук старшего. Но даже это похоже на мелодию, потому что голос у хена бархатистый, ему бы певцом быть и собирать большие публики, а не зарываться в ванной по одному глупому мальчишке. Но даже это сейчас не так тревожит, потому что запах и правда великолепный. — Когда ты научился так вкусно готовить?       — Садись, мелкий, сейчас нас ждет серьезный разговор! — Тэхен ставит два блюда на круглый стол и кривит губы в наслаждении, пока с жадностью облизывает перепачканные в еде пальцы. Чонгука немного перекашивает, потому что выглядит это, откровенно говоря, как сцена из порно-фильма, и вот ему бы зашло, окажись на месте Тэхена Чимин, но не наоборот.       Как только старший разваливается на спинку стула, вальяжно расставив ноги для удобства, Чонгук смолкает, пытаясь провалиться сквозь землю. Тэхен полчаса назад внимательно слушал его монолог из жизни, под названием «Наша грустная история Чигуков» и только мотал головой, мол, да-да, я слушаю. Темноволосому вдруг становится страшно и… не так одиноко, потому что его друг наконец-таки узнал, что да как произошло, в подробностях. Чонгук даже порой забывал вдыхать воздух, настолько увлекся рассказом, потому что, оказывается, держать всё в себе сложно.       А когда настал момент с отцом, Ким округлил глаза и как-то печально и безнадежно посмотрел на младшего. Чонгук думает, что это, скорее всего, потому, что Тэхен сам не знает, что бы сделал в такой ситуации, поэтому вдохнул побольше воздуха и принялся слушать дальше. Блондин не перебивал, покачивал головой в особо впечатлительные моменты и, когда Чонгук говорил, что много раз представлял себя на месте Чимина, — брошенным и одиноким, — слеза быстро скатилась из уголка глаза, испаряясь где-то в этой Вселенной. Он сжал руки младшего, грустно улыбнулся ему и выдал заключительное «Чонгукки, я немного… ошарашен, поэтому… можно я пока приготовлю?» на что Чон закачал головой положительно.       Тэхен всегда такой впечатлительный, когда дело касается проблем, он много раз вытаскивал его с того света, но это, почему-то, потрясло его больше всего.       Сейчас они сидят тихо: у Тэхена пусть и улыбка на лице, но взгляд все равно пустой, а Чонгук начинает беспокоится. Темноволосый поднимает взгляд на Кима и шепчет:       — Хен, я знаю, что всё будет хорошо, давай кушать, — и подставляет ему блюдо ближе, кладет в подрагивающую руку вилку и натянуто улыбается. — Я прошел через это и, пусть Чимин все-таки решил уехать, я думаю, что смогу найти выход благодаря тебе, и что когда-нибудь забуду его.       Чонгук начинает копошиться в еде вилкой, опуская взгляд куда-то вниз, а та записка снова начинает мелькать в голове. Дурак он, все равно не забудет Чимина, раз еще три года назад не смог. Младший бледнеет, потому слеза, скатившаяся в который раз по его щеке, не остается незамеченной Тэхеном. Тот отставляет блюдо — аппетит вдруг пропал — и переводит блеклый взгляд на Чонгука.       — Не забудешь же! Зачем обманываешься себя? — голос Тэхена впервые так безжалостно дрожит, а пустота в глазах пугает. — Чонгук, ты ведь не забыл его? — он встает из-за стола резко, роняя позади стул, и переходит на что-то похожее на вопль. — Не забыл и не забудешь!       — Тэхен? — Чонгук округляет слова, совершенно не понимая такой реакции друга. — Ты чего? Так беспокоишься за меня? Не переживай, я не буду больше делать с собой чего-то.       — Скажи, что ты не забыл его!       — Да, я не забыл и не забуду, но зачем ты заставляешь меня говорить это? Понимаешь, что мне больно от этого? Мне самому себе сложно признаться, так зачем заставляешь повторять это? — Чонгук продолжает слезно шептать последние слова и сжимается весь.       Тэхен быстро подбегает к Чону и укутывает в объятиях подрагивающее тело.       — Прости меня, Гукки, это я специально позвал Чимина к себе на день рождения, это я пытался наладить вашу жизнь, потому что не мог смотреть на то, как твой взгляд тускнеет и блекнет с каждым днем. Я слышал каждый раз, когда поздно вечером уходил от тебя, как ты ревел, сидя у двери в коридоре. Мне тоже было больно, понимаешь? Я хотел сделать все, чтобы увидеть твою искреннюю улыбку, и если ты думаешь, что твоих пьяных слов «Чимин прекрасный, я так его люблю!» мне было достаточно, чтобы разузнать об этом Чимине, то ты ошибаешься. Я долго по всем своим источникам искал его, но совершенно не представлял, какая история вас связывает и почему ты его не ищешь. А теперь понимаю и знаю, поэтому молчать не могу, — Тэхен утыкается в область между ключиц Чонгука и слышит его сбившееся с ритма сердце. — Я пытался сделать как лучше, а получилось… Прости, что влез в твою жизнь и сделал тебе больно, — Ким отодвигает от себя Чонгука, смотрит пару секунд в его блестящие, заплывшие чернотой радужки глаза и… не знает. Совершенно ничего не знает. — А потом, после года поисков, я понял, что этот Чимин, с которым я общался под ником «pkjh» оказался тем самым Пак Чимином. Прости меня…       Чонгук не чувствует, как ноги отказывают ему, потому что хочется убежать, но руки почему-то сами вытирают слезы с лица друга, и голос сам выдает:       — Спасибо тебе, Тэхен!       — Что? Ты не обижаешься? — получая отрицательны кивок, Тэхен сводит брови к переносице, мотает головой в разные стороны и ничего, совершенно ничего не понимает.       — Просто я очень хотел его увидеть, а ты дал мне такую возможность. Мне было это необходимо. Спасибо за твой труд, я тебе очень благодарен. Тогда, может быть, забудем о прошлом? — с надеждой в глазах спрашивает Чонгук, вытирая горячую слезу. — Все равно теперь ничего не изменить… Хотя, знаешь, я согласен! — с энтузиазмом выпаливает парень, опираясь руками на стол и заставляет Тэхена непонятливым взглядом смотреть на него. — Помнишь, ты когда-то давно говорил мне отвлечься, оставить прошлое в Корее и загулять? Так вот, я согласен.       — Чонгукки… — Тэ обхватывает лицо темноволосого и зависает на тусклом взгляде. — Чонгукки, это было тогда.       — Ну и что? Тэхен, мне всего двадцать с лишним, так почему бы не…       — Чонгукки! Выслушай меня! — старший вынудительно повышает голос, перескакивает на стул напротив и солнечно, невероятно счастливо улыбается. Его челка задирается кверху от легкого ветерка, брови вытягиваются в широкую прямую линию, и Чонгук думает, что это, в общем-то, выглядит божественно, поэтому закусывает губу и молчит. С богом спорить нельзя.       — Ты завтра же едешь в Америку, тем более ты бы и так туда поехал! Я уже купил билет, осталось разобраться только с университетом, общагой, факультетом, деньгами за учебу и твоим отцом. Но основное я сделал — купил билет, — у младшего готова отвалиться челюсть, потому что, во-первых, слишком много информации в раз, два, три… в трех предложениях, а во-вторых, что, простите?       — Что, прости? — Чонгук удивленно переводит взгляд с лица старшего на его красивые жилистые руки — там настоящие билеты на рейс. — Тэхен, ты не думаешь, что это слишком?       — Не-а.       Тишина длится слишком долго, потому что Чонгук думает, а Ким смотрит, как Чонгук думает. Но выдержкой особой не обладает, поэтому…       — Короче, говорю один раз, повторять не буду, не услышишь — не мои проблемы, — тараторит блондин. — У меня в Америке есть кое-какие делишки, там, ну… планы, но это неважно. Я тут подумал, что, так-то, тебе будет этот билет нужнее, поэтому бери, пока дают. Зачем, спросишь ты? — получив через несколько секунд ответ, он уверенно ухмыляется, шире расставляя ноги — так удобнее, наверное. — Ты едешь учиться к Чимину!       — Что? Тэхен, я… это, блин, что за бред. Я понимаю, у тебя шок, но… как ты можешь обдумывать всю ситуацию за какие-то десять минут? И, если что, я не поеду к Чимину, — пусть мозг отчаянно кричит «да я всеми конечностями за», Чонгук держится стойко и более-менее уверенно. — Может ты забыл, и мне стоит тебе напомнить — он сам уехал несколько часов назад, он не хотел, чтобы я ехал к нему… Стоп!       Тэхен пропускает мини-инфаркт, ибо нельзя так резко вставать, особенно с этим-то телосложением — это полностью противопоказано. Чонгук, тихо-спокойно, держи свои эмоции как можно сильнее в себе, в конце концов сдерживай себя! Ким зажмуривает глаза, когда лицо темноволосого оказывается в паре сантиметров от него, а потом чувствует на щеке чужое тяжелое дыхание — младший в бешенстве.       — Чимин уехал в Америку? А ты-то откуда знаешь?       — Я же сказал, чтокакбыдружуснимужепочтиоченьдолгоянесчиталнопримернооколодвухтрехлетойилипять! — Чон хмурится, услышав жалостный писк старшего и что-то раздумывает.       Темноволосый спокойно присаживается обратно, начиная нервно тарабанить пальцами по стеклянной поверхности.       — И в чем же заключается твой план? — как бы невзначай интересуется он.       — Эй, мелкий, не пугай меня так! — вопит Тэхен, поправляя рубашку и ощущая, как сердце под рукой отбивает чечетку. — Чимин собирается дать тебе шанс!       Снова повисает гулкая тишина, прерываемая только тиканьем настенных часов. Чонгук вновь переваривает, Тэхен снова боится быть побитым или задушенным объятиями. Но ни того, ни другого не происходит. Младший приближается, словно собираясь что-то тайно сказать, перегибается через небольшой столик и шепчет на грани слышимости:       — В смысле?       Блять, он точно когда-нибудь сведет меня к могиле, думает Тэхен, но почему-то тоже приближается и ангельским голоском начинает шептать в ответ:       — Потому что он мне написал, — и начинает копошиться в сумке, пару раз морщится, чешет затылок и указательным пальцем дает себе по носу. Телефон на столе у раковины.       Ким ловко, ступая лишь на одну ногу, цепляет телефон в свои руки и открывает диалог.       — Смотри, мелкий, если хоть что-то скажешь, что я тебе это сказал — убью! — приказывает он и тянет телефон Чонгуку.       Чон читает сообщение и изумленно хлопает ресницами. Это немного не то, что он ожидал, но тоже неплохо.       «Я запутался в наших отношениях. Мне пришлось уехать в Америку, потому что зачеты. Я приеду к вам через несколько недель/месяцев, у меня в Мадриде будет практика. Только не смей говорить это Чонгуку — убью. И спокойной ночи!» А теперь объясните, пожалуйста, где тут читать «Чимин хочет дать тебе второй шанс?» И не второй, а третий. Но внутри что-то делает кульбит, начинает жечь кожу и глаза, потому что это волнует и будоражит. Чонгук не знает, на что идет, да и зачем в общем-то тоже, но…       — Какой у тебя план? Что там еще додумать?       — Папа, факультет, университет, деньги за учебу и… погоди, у меня записано на листочке.       Тэхен радостно хлопает в ладошки и начинает копошиться в телефоне.

***

      Чимин делает последний штрих в движении танцора, изображенного на его первой полноценной картине, и ярко улыбается. Белый холст немного потрепан, потому что-то карандаш не пишет, то стирать приходится слишком много, то кто-то отвлечет. Но нет, теперь все идеально почти, не считая немного кривоватую улыбку, но это можно опустить. За окном, скорее всего, опять что-то творится, потому что это свободная страна, и люди здесь привыкли не сидеть на месте, как Пак за холстом и карандашом. И то, что происходит за окном, очень вдохновляет. Там все так цветасто, красиво и очень интересно.       Но переступать порог собственной комнаты не хочется, потому что здесь его пространство, здесь его покой и умиротворение. Здесь его почти никто и ничто не беспокоит. Белые, занавешенные шторами окна и такие же белые, как лист бумаги, стены. Но это не холодно, не ужасно и не страшно, как было в Корее, просто… Чимин и белый цвет почему-то очень полюбились друг другу. Будто приросли, срослись воедино.       — Опять рисуешь? — Пака отвлекает мягкий мужской голос и милая улыбка с белоснежными зубами. — Как продвигается там твое творчество? — Он осматривает довольного Чимина и, не успев перевести взгляд на его первую картину, добавляет: — Мне уже нравится. Ты прекрасный художник. Я уверен, был бы еще прекрасным преподавателем.       — Джебом, перестань смущать! — Чимин смущенно хихикает, прикрывая рот ладонью, и переводит взгляд на картину. — Мне первый раз нравится то, что я сделал. Кажется, это должно что-то значить? — скорее спрашивает себя, нежели парня Пак. — Такое чувство, что я только что закончил что-то очень значимое. Не именно мою первую картину, а… я не знаю. Не могу передать это словами.       Голос Чимина тускнеет, потому что образ темноволосого не выходит из головы, его очень хочется нарисовать, но позволить это себе Чимин не может. Не хочет. Потому что он даст себе время привыкнуть к теплому, разливающемуся по всему телу огоньку. Но сможет ли нарисовать его?       Он хочет дать себе шанс забыть прошлое.       — Я чего пришел-то, — переводит тему Джебом, замечая опять то состояние Пака. — Твой Чонгук красивый?       — Что? — не понимает Чимин. — Красивый, очень.       — И улыбка у него заячья?       — Ну да, — Чимин хмурится еще сильнее, потому что зачем тот перечисляет то, что слышит каждую ночь, перед тем, как заснуть?       — А еще он накачанный, и задница у него классная?       — Это что за допрос? Или ты сейчас надо мной издеваешься? — Это, почему-то, злит. Неприятно, когда-то, что ты высказываешь своим друзьям, используется против тебя.       — Просто ответь.       — Да, он накачанный, и задница у него классная, — фырчит Пак. — На этом всё?       — Нет. А голос у него звонкий и такой немного детский?       — Насчет «десткий» не уверен.       — Какие у него волосы?       — Черные, как у тебя.       — И зовут его Чон Чонгук?       — Блять, ты серьезно?       — Тогда тот, кого я сейчас видел, не Чон Чонгук. К сожалению или к счастью, я не знаю, — и разводит руками, мол, я сам не понимаю, ни-че-го не понимаю. Чимин тоже совсем ничего не понимает.       Карандаш летит к чертям.