Нет времени на осторожность

It burns into your heart, the darkness that you fear. You were never free and you never realized. And love is a word you never heard. Your heart ain't cold cause it burns, The desire to leave the mire. Within temptation – And we run

Лёгкие саднило, будто пропасть, манящая его, до сих пор была рядом. Казалось, что пустота всё ещё развёртывалась перед ним. Сердце билось слишком быстро, едва не доходя до сердечного приступа. На легкие давило, будто их сжимало тисками. Каждый новый вдох давался титаническим усилием. В горле першило, а все дыхательные пути казались ободранными, словно по ним прошлись наждачкой.  От каждого мгновения, от каждого воспоминания, безжалостным потоком вломивившихся в мозг, веяло каким-то жутким, потусторонним холодом, словно что-то внутри не желало верить, что это действительно его, настоящая жизнь. Не подброшенная в очередной раз ничтожная ночная иллюзия, а жестокая реальность, предъявляющая все законные права на его сознание. В висках ломило, заставляя сознание вновь балансировать на грани, угрожая опять с головой свалиться в нестерпимый океан боли, уходя на глубину без шанса всплыть, захлебываясь от солёной воды, проникающей в дыхательные пути. Всё, что до этого блуждало где-то на задворках памяти, смертельной лавиной обрушилось на него, с каждой секундой всё больше вымораживания внутренности. Это не должно было быть так. Пропасть. Глубокая, бесконечная, как сама жизнь, как целое бессмертие. Она манила, обещая освободить тело от боли, обещая даровать призрачную, эфемерную радость. Только сделай шаг. Сделай его... Короткое, испуганное биение сердца, осознающего, что оно доживает свои последние секунды. Требовался лишь толчок, короткое, безумное решение... И оно было слишком, черезчур близким, пугая своей доступностью, своей кажущейся правильностью. Нет! Что-то внутри всколыхнулось, заслоняя разум толстым покрывалом, мгновенно лишая возможности соображать хоть сколько-нибудь адекватно. Он горел изнутри. Реальность маячила где-то рядом, казалось, только протяни руку, как поймаешь улетающую птицу за хвост – и он послушно тянулся, едва не вставая на цыпочки, но... Но светящиеся перья каждый раз ускользали, лишь дразнящим прикосновением на секунду опаляя кончики пальцев, протекая будто сквозь них. А самым мерзким было то, что находясь по ту сторону сознания, он всё равно продолжал каким-то чудом улавливать осколки слов и звуков, скользящих по коже чужих прикосновений... И тут же забывал, продолжая плыть по бескрайнему океану беспамятства, с каждой секундой теряя надежду открыть наконец глаза. Наконец птица поддалась, сама прилетая ближе, с какой-то странной лёгкостью садясь на плечо. Короткий внутренний толчок – и сознание резко вернулось, подобно прилетевшему в лицо снежку. Вплотную приближаясь к границе пробуждения, он успел подумать, что всё получается как-то слишком просто... А затем по венам словно потекла сгустившаяся сталь, с невероятной скоростью возвращая все потерянные воспоминания, наверстывая упущенное. Вот же... Теперь, чтобы вспомнить, не нужно было засыпать...Прошлое само собой забирало то, что принадлежало ему, заставляя что-то внутри корчиться от нестерпимой боли, скручивающей пополам. Стена падала, заставляя его безмолвно кричать, падала, заставляя содрогаться от неудержимых искр мучений, окутавших каждый нерв, каждую клеточку тела.  Казалось, его просто делят на части. Разрывают, раскидывают сочащиеся кровью куски по комнате и одновременно с этим на глазах убивают всех тех, кто был когда-то дорог… И при этом всем купаются в его собственной крови, взятой из вскрытых вен, параллельно ковыряясь где-то в мозгу миллионами острых ножей… В голове рефреном скользило лишь одно слово. "Хватит. Хватит!" Перед внутренним зрением блеклыми, прозрачными, а затем все более яркими пятнами замелькали осколки лиц, чувств, слов… И при этом в каждую клеточку тела будто вонзали острые, длинные иглы на особенно болезненных моментах, сжимая мозг, как губку, заставляя всё внутри невыносимо сжиматься от собственной ничтожности. Новая вспышка боли, будто раскалывающей голову напополам… Время стремительно текло назад, ломая все законы и устои, нарушая свой собственный распорядок, унося ее туда, где была лишь вечность. "Один Всеотец, это когда-нибудь закончится?!" Паззл складывался по местам. В реальности проходили лишь доли секунды… А внутри него, казалось, сменялись века и года, пока картинки, плавно раскладываясь на осколки, заполняли то, чего, казалось, просто не могло быть. Мир растаял, рассыпаясь на миллиарды осколков… А затем, из пустоты, будто покорный чьей-то могучей длани, появился вновь.  Боли больше не было. На то, чтобы справиться со слабостью и непониманием – затолкать их куда подальше, не выдавая истинных эмоций –, ушли считанные секунды. А последние силы – на то, чтобы придать лицу хоть немного приемлемое выражение лица, не сдающее истинных ощущений с потрохами. Бесполезное усилие, ничто большее, чем просто жалкая попытка – одинотецвсемогущий, как не звучать так придушенно? – Тор.

***

– Придурок, – прошипел Тор, неосознанно до боли сжимая запястье Локи, выброшенной на берег медузой распластавшегося на полу. – Придурок. Какого чёрта это было? Ты хоть представляешь, что я пережил? От такой кружащей голову близости горячего тела, ощущения неровно вздымающейся от сбивчивого дыхания грудной клетки под боком, громовержца понесло совсем не в ту сторону, всё дальше и дальше уводя от продуманной заранее линии поведения, руша один за другим все планы, словно шар, с размаха брошенный в кегли. Все мысли мгновенно смело, не давая выдавить из себя и слова – по крайней мере такого, что ничего не испортит. Молча, будто взяв перерыв, давая ему время для раздумий – давай, придумай что-нибудь поострее, укуси больнее, чтобы наверняка –, он вглядывался в до единой чёрточки знакомое лицо, вновь и вновь проходясь взглядом по каждому контуру. Даже сейчас, растрёпанный и неопрятный, в каких-то нелепых тряпках, он казался – выглядел – красивым. Настолько совершенным, что это казалось неправильным, чертовски неправильным, вызывая где-то глубоко внутри протест, готовый вот-вот пролиться наружу потоком необдуманных слов. На мгновение в воздухе повисла пауза. Горячая, то и дело озаряемая вспышками чего-то глубокого, того, о чём даже говорить про себя было страшно, тишина... – Не ожидал, – обычно мягкий, незаметно опутывающий своими узами и затягивающий на самое дно омута, теперь казался каким-то хриплым, словно прокуренным, – что ты... Будешь за меня так волноваться. Я тебе денег должен, что ли? Тор на мгновение нахмурился, не понимая, о чём говорит трикстер, а затем скривился, сдерживая рвущийся наружу неуместный смешок – Локи, как всегда, в своем репертуаре. Даже сейчас... Что-то внутри сжалось, не давая словам, которые совсем недавно – и одновременно целую бесконечность – крутились на языке, вырваться наружу. Невзирая на то, сколько проблем это мгновенно решит и сколько создаст, они будто застряли в горле, не позволяя сказать ничего хоть сколько-нибудь адекватного. – Ты сказал, что ты Одинсон*. Во рту немедленно появился противный привкус собственной тупости. Из всего, что можно – и нужно – было сказать, из стольких вещей, которые обязательно стоило произнести вслух, он умудрился ляпунть именно это! В глазах едва предательски не защипало от такой несправедливости. Тут же захотелось дать себе по лицу. И – немного погодя – сходить к какому-нибудь мидгардскому лекарю... Психиатр, так вроде они называются. Кажется, у него едет крыша. Локи криво усмехнулся, не удержавшись от того, чтобы закатить глаза... Боги. Столько времени прошло, а громовержец так и не научился выражать свои мысли хоть немного понятнее. Будь это любая другая ситуация, трикстер давно бы уже со стопроцентной уверенностью могу сказать, что косноязычный брат имел ввиду, но сейчас... Слишком велики были ставки, слишком большой риск ошибиться и ничтожно маленький шанс на то, что его давно уже перешедшие в категорию несбыточных мечты могут обрести реальную оболочку. Больше он такого прокола не допустит. Ни к чему тешить себя напрасными надеждами, чтобы потом корчиться от мучительного желания перестать чувствовать хоть что-то вообще, и от не менее мучительной невозможности это сделать. – А ты сказал, что тебе не повезло с братом. Тор с судорожным выдохом прикрыл глаза, пряча мгновенно вспыхнувшую в них вину... Неужели действительно сожалеет? Неважно. Больше это не будет иметь никакого значения. Локи слишком долго ждал, а, как известно, от слишком длительного ожидания пропадает любое, даже самое сильное желание. Помочь, если громовержец попросит – не проблема, теперь у трикстера с Таносом свои, новые счёты –, но что-либо ещё... Сушите сухари, пишите письма с голубями. К чему бередить старые раны, сдирая едва успевшую нарасти тонкую кожу, с мазохистским удовольствием разрывая нежную ткань? Дважды в одну реку не войти, а он и так пытался сделать это куда больше и чаще. Как бы тяжело ни было уйти сейчас, это будет куда проще, чем привязаться ещё больше – будто это вообще возможно – и окончательно потерять себя, разлететься на куски без возможности собраться воедино. Больше никогда. – Слезь с меня, будь добр, – раздражённо поморщился Локи, пытаясь спихнуть с себя тело брата. – Ты тяжёлый. Едва сила, придавливающая его к полу, исчезла, Лофт немедленно поднялся – вернее, предпринял попытку подняться, опираясь на руки. Голова предательски закружилась, заставляя локти подломиться, словно тонкие ветки дерева, не выдержавшие порывов десятибалльного ветра. – Локи, я... – Не надо, – тот поморщился, наконец встав на ноги; всё тело трясло, будто в лихорадке, а в глазах то и дело двоилось. – Я больше не хочу ничего слушать. Слишком поздно, понимаешь? Но, – Локи удалось выдавить кривую усмешку, казавшуюся такой неестественной, что её хотелось немедленно стереть, – спасибо, что помог вспомнить. Спустя несколько мгновений дверь хлопнула, оставляя Тора одного.

***

* В оригинале Локи говорит: "Loki Odinson", так что я имею полное право переводить это не как "сын Одина", а дословно.