Нет времени на осторожность

Всё происходящее напоминало какой-то цирк. Дешёвый фарс, театр с дешёвыми декорациями, скрипящей от старости сценой и актерами-алкоголиками, которые скорее похожи на живые трупы, чем на людей. Здесь ты сам себе режиссер, постановщик и зритель – лишь руководи бездарными актерами, которые начинают гнить заживо, и наслаждайся результатом собственного труда. Только вот одно отличие... Из театра можно уйти. Всё вокруг словно постепенно превращалось в густой и холодный кисель, медленно и неумолимо заливающий пространство. Каждое новое движение давалось ещё труднее... И, словно в насмешку, всё лишь замедлялось, ещё больше густея, лишая малейшего шанса на спасение из этого липкого болота, которому, казалось, не было конца и края. И каким заманчивым казалось просто закрыть глаза, переставая дышать, и позволить этой удушающей массе поглотить себя полностью, прекращая существование. Оборвать нить. Заманчиво, но... Что-то внутри по-прежнему противилось этому, не позволяя, поддаваясь слабости, просто опустить руки, отдаваясь на милость затапливающей всё вокруг тьме. Что-то отчаянно вопило, протестуя, словно заставляя держаться дальше, ожидая чего-то, что вытащит из удушающего мрачного омута, освободит, одновременно освобождая и то, что до сих пор сидело внутри, ожидая своего часа. И оно наконец вырвется наружу, являя то, чего ещё не было раньше, сметая всё на своём пути. Это что-то несомненно было сильным. Казалось, ещё хоть секунду помедлишь, задержишься – и оно разорвет тебя изнутри, раскидывая мелкими ошметками по пространству вокруг. И возможности сдержать это внутри, если не посадить на поводок, то хотя бы просто немного усмирить, не было. Или всё же?... В голове болезненно закололо чувство того, что он упускает что-то очень важное, то, что никак нельзя было упускать. Ключ к решению. Но, будто насмехаясь над всеми планами и мыслями, только начавшее светлеть пространство вдруг покрылось толстой коркой льда, мутного и едва потрескавшегося. Что... Холодный, до омерзения пустой голос эхом прокатился по пространству, наполняя его чем-то смутно знакомым. Нет, его владелец не правил этим миром, силой, сейчас намеревающийся уничтожить человека, который так и не стал ее полноправным союзником. Тот, кто произнес эти слова, всего лишь был ее частью, и более того, сам не подозревал о том, что сейчас происходит в мире, неподвластному никому, кроме чего-то куда более старого и глубокого, чего-то, что было, кажется, всегда. Локи помнил его. Пытаясь хоть немного отодвинуться прочь от холода смерти, он зацепился за искру осознания, раскручивая ее в петлю… И, лишь ухватившись за острое, как бритва, воспоминание, смог осознать, что все картинки, улетающие вдаль и лишающие его ответов, на самом деле не являются иллюзией или ложью. В один миг вновь натыкаясь на осколок своей личности, трикстер осознал, что именно привело его сюда. Будто заново вспомнил, как жил… Как дышал. Вся жизнь, было стертая невидимой дланью мучительного ада, в один миг вернулась обратно, озаряя разум яркой искрой того, что называлось памятью.  Там, где еще светило солнце, где холодные звезды бросали отблески на что-то, неподвластное смерти, кто-то просил его остаться. Звал изо всех сил, и был готов заплатить за возвращение цену своей собственной жизни, которая словно вмиг перестала иметь значение. Кто-то знакомый до щемящей боли в груди. Кисель вокруг окончательно развеялся, сменяясь чем-то другим, но... Не менее ужасным, удущающе-липким, что никак не желало отпускать от себя, вцепляясь в плоть огромными когтями, будто в желании оторвать кусок. И затолкать его в оскаленную пасть, полную гнилых зубов, с хлюпаньем разрывая мясо на ошметки, разбрызгивая вокруг себя алые капли ещё теплой крови, и, довольно повизгивая, требовать ещё. Убить наконец. Сейчас, пробираясь сквозь призрачный лес, полный порождений собственного, личного ада и тьмы, которые всегда были в его голове, Локи старался не думать о прошлом, не вспоминать ничего, что могло бы задержать его, заставляя остаться на месте. В той темноте, что не освещала ни единая искра призрачного света, что-то – кто-то? – неуловимо звало к себе… И он не мог игнорировать это, продолжая идти вперед. Казалось, все то, что держало здесь раньше, просто исчезло в пустоте, окутавшей пространство. Больше не было боли. Не было мучений. Только чей-то крик, разрезающий эту подозрительно неживую тишину. Он – Тор – звал его… и даже не осознавал, что убивает себя только для того, чтобы войти за грань неподвластного ему мира. Умереть вместе с ним.  Или хотя бы позволить Локи выжить, ведь... Ведь больше шанса не будет. Внезапно всё вокруг остановилось, словно натыкаясь на толстую стену, возведенную кем-то незнакомым. На мгновение все чувства и ощущения, будто по команде, выключились, оставляя, как новорожденного щенка, в темноте и неизвестности... А затем плавно подтолкнуло вперёд, заставляя вслушаться наконец в этот голос. Тот, услышать который ещё раз хотелось меньше всего на свете Не думал, что увижу тебя снова.

***

Невозможно. Взгляд бессмысленно плавал по окружающему пространству, не желая ни на чём фокусироваться. Да там словно и не было ничего – лишь возведённые им сами стены собственной тюрьмы, камеры пыток, в которою он добровольно приходил каждый раз, погружаясь в собственное сознание. Сгибался в три погибели, обхватывая колени руками. Не своим, мертвым и безжизненным голосом звал своего мучителя по имени и знал – выхода отсюда, кроме как дождать до конца, срывая горло от непрекращающихся криков и выламывая суставы, не будет. Так к чему собственноручно захлопывать эту клетку? Ответа не было. Под ребрами было пусто, но зато в венах плясали фейерверки. Душа – та, которую он и так потратил без остатка, разбрасываясь по пустякам, болела. Локи уже неимоверно устал от этого странного помешательства: его бросало из одной крайности в другую, и невозможно было найти равновесие. Он пытался балансировать над пропастью, но оступался и раз за разом падал, падал, падал… Все чувства сходили с ума, будто заражаясь безумием от того, кто сейчас стоял перед ним, не сдерживая кривой довольной ухмылки. Как дикие кони носились туда-сюда, иногда падали, притворяясь мертвыми, но потом вновь подскакивали и мчались, очертя голову, к обрыву, от него в лес, в море, в небо и куда-то под землю. Их словно подгоняли облезлые, но от этого не менее устрашающие гончие со слепыми глазами, в которых бесновалось пламя. Кусали за копыта, стирая зубы, сдирали об острые камни лапы, пытаясь вцепиться когтями в тело, маячащее впереди, чувствовали, как испепеляются от недостатка кислорода лёгкие. Но безумную гонку не прекращали. И трикстер, послушный этим взбесившимся мыслям, маялся, крутился, как марионетка в руках обезумевшего кукловода. Но он не собирался менять такую жизнь, опускать руки, сжимающие истрепавшиеся нити. Ему было лучше всех известно: стоит Локи успокоиться и прекратить заглушать чей-то крик в своей груди — он проиграет, рухнет, как Вавилонская башня, рассыпаясь вокруг серой пылью. Мысли внутри словно взорвались, окрашивая стенки черепа в темно-бородовый цвет, которые масляно блестел, подобно настоящей крови. И, словно в желании поиздеваться, откуда-то потянуло тошнотворным металлическим запахом. Он, казалось, буквально опутывал тело своими щупальцами, присасываясь липкими губами в мокром, омерзительном поцелуе, проникая под одежду, чтобы коснуться оголенной кожи ладонью, оставляя вспыхивающие кусачей болью ожоги. Время вокруг словно зациклилось, замкнулось, сворачиваясь лентой Мёбиуса. Теперь это всё будет бесконечно. Бесконечно переживать один и тот же момент, шевеля губами словно в беззвучной молитве, по-детски не желая верить, что это всё действительно реально, что ничего другого уже не будет. Тела... Нет, не друзей, какое там. Нужное слово никак не находилось и размышление об этом было откинуто куда подальше, как ненужное. Тела лежали вокруг изломанными куклами, вызывая неприятно сосущее под ложечкой чувства дежавю. Страшные, непонятные даже самому себе мысли осыпались куда-то вниз, долгим эхом догорая, превращаясь в горячие угольки.  Самая страшная пытка на свете – сидеть и думать, как все могло бы сложиться, поведи ты себя иначе. Это убивает, занимая твои мысли каждую секунду… С этим невозможно бороться, это невозможно прогнать. Как самый страшный яд, иллюзорные картинки станут проникать в голову, рисуя картинки альтернативной реальности, сея панику и ужас… Лучше попытаться и жалеть, чем потом снова и снова думать, как бы все сложилось иначе, будь ты чуточку посмелее.  Но что он мог сделать сейчас? Исправить, исправить... Как будто это было так просто, щёлкнул пальцами – и вернул все на свои места, вновь помещая дыхание в посиневшие без кислорода тела, вдыхая жизнь на место устроившей в новых апартаментах смерти. Будто та согласится покинуть обретенную территорию... Хуже сожаления, пожалуй, было только бессилие. Оно ядовитой змеёй проникало в голову, впиваясь в мозг, и отравляло мысли собственным ядом, пуская по извилинам до болт выкручивающее суставы чувство омерзения к самому себе. Слабак... Так кичился собственной исключительность, требовал, чтобы тебе преклонялись... Чтобы в итоге оказаться в таком положении – глупом и жалком. И, словно в насмешку, внутри взметнулось чувство иррационального облегчения – хорошо, что он не видит. Но... Не желая больше медлить не секунды, взгляд окончательно сфокусировался на картинке, на мгновение резанув по глазам собственной четкостью. Огромный силуэт напротив не колыхнулся. – А ты, оказывается, ещё более живучий, чем я думал, – пророкотал Танос и вдруг расплылся в донельзя злой и довольной усмешке. – Надеюсь, что в этот раз ты не ошибёшься. Сделай, что должен.