Мертвецы поют веселые песенки

      Неожиданно распогодилось. На смену дождливому дню и мрачной ночи пришло яркое, хоть и туманное утро, лучами солнца, пробивающимися сквозь молочную завесу оседающих у самой земли облаков, освещающее обитель. Спешили по своим делам люди, несли с базара тяжёлые корзинки и вели за толстые верёвки на пастбище сонный скот. Солнце ещё только-только поднялось из-за далёкого горизонта, а здешние умельцы уже вовсю работали, по уши занятые своими повседневными делами.       Зазвенел металл в кузне через дорогу, словно однозначно отмечая пришествие нового дня: всё, спать дольше не получится, вставайте! Словно в ответ задорным ударам тяжёлого молота где-то заржала лошадь, заскрипела проезжающая мимо телега. Обитель жила своей простой, грубой жизнью, такой, какой она была десятки лет назад. Какой она будет сотни лет после…       Что останется от этих людей после смерти? Поросшие бурьяном холмики со временем станут неотличимы от обычной кочки, мечи, что они выкуют, хлеб, что испекут — всё станет прахом, чьим-то завтраком или чьей-то смертью. Вспомнит ли воин кузнеца, что выковал его меч, когда будет разрубать им очередного противника? Узнает ли противник едва заметную печать на эфесе? Нет, это не нужно никому, это не важно… Зачем же тогда кузнец занимается своим тяжёлым бесполезным делом?       Пальцы Сиора обжёг дотлевший окурок, и он, чертыхнувшись, бросил его во вчерашнюю лужу. Вода в ней была мутной и грязной, но всё равно весело бликовала в робких лучах утреннего солнышка, пробивающихся сквозь туман к порогу таверны далекой обители. Вспомнит ли кто-то об этих бликах, или они, как и каждая вещь в этом мире, уже завтра станут хламом в бездне ненужных воспоминаний?       Перила около Сиора скрипнули, и рядом, смотря на обитель, встал Майз. Ловко запустив руку под свободную одежду, он вынул оттуда грязную тряпицу и бережно её развернул. На тряпке, бывшей когда-то чёрным батистом, лежали несколько самокруток, неаккуратных, грубых, но сделанных крепко. И туго набитых табаком.       — Брат привёз прошлым летом, — протягивая одну самокрутку Сиору, пояснил лакей. Взяв и себе тонкую трубочку жёлтой бумаги, он завернул остальное в тряпицу и надежно спрятал. — Хороший табак.       Прикурив самокрутку от свечи, которую он принёс на крыльцо с собой, Майз помог Сиору и пальцами, послюнявив их, затушил колеблющееся пламя свечи. «Ну и правильно, — подумал помощник сыскного. — Этому жалкому огоньку всё равно не сравниться со светом утреннего солнышка».       — Не знал, что ты куришь, — протянул Сиор, снова переводя взгляд на площадь. На самом деле, ему было всё равно, чем занимается лакей в захиревшем трактире, но благодарность за табак, действительно оказавшийся неплохим, обязывала спросить.       — Редко. Просто хочется иногда… Чего-то такого, — Майз глубоко затянулся и выдохнул ровное кольцо плотного белого дыма. Лицо его сразу же приобрело расслабленное, спокойное выражение. — Брат послал в город. Ближе к вечеру приедут могильщики.       — Зачем? — тупо спросил Сиор, тоже затягиваясь. Выдохнуть дым так же красиво, как у Майза, у него не получилось, и он досадливо цыкнул.       — Господин Королевский сыскной изъявил желание сохранить тело до отъезда в столицу, чтобы передать родственникам. На него наложат специальные чары и положат в подвал.       — Вот как. Передать… родственникам… — помощник сыскного постоял ещё немного, прежде чем спросить. — А родителям он уже отписался?       — Не знаю, он мне не отчитывается, — беззлобно сказал лакей и вдруг долго посмотрел на Сиора. — Сколько ты выкурил уже сегодня?       — Я? — юноша опустил красные глаза на окурок в своих пальцах, честно пытаясь вспомнить, какой же этот по счёту. Получалось плохо, поэтому, решив не мучить себя, он перевёл взгляд на лужу у порога. Там неторопливо плавало не менее десятка скуренных по основание самокруток. Некоторые из них размокли от воды, и теперь по поверхности лужи неспешно кружили тонкие листики сушёного табака. — Да хер его…       — Ты поаккуратнее.       — А то что? Наругаешь? Так у меня уже есть один, который… — Сиор внезапно осёкся, и его взгляд, до этого вольно бродивший по площади и собеседнику, внезапно остекленел. — Был.       Опершись на хлипкие перила, Сиор спрятал лицо в ладонях и что-то сказал. Совсем невнятно, но Майзу удалось расслышать.       Помощник сыскного сейчас выглядел жалко. Опущенные плечи, грязная одежда, которую он так и не сменил со вчерашнего похода, и стойкий запах табака, идущий уже, казалось, от бледной кожи юноши. Весь он был потерянным, растоптанным, одиноким, и каждый, кто мимоходом оказывался рядом с молодым человеком, казалось, по одному растрясенному взгляду его припухших, слезящихся глаз должен был понять — случилось страшное.       — Тебе надо отвлечься, — сказал вдруг Майз твёрдо, беря Сиора за руку и утягивая за собой.       — Отвлечься от чего? — слабо спросил помощник сыскного, не сопротивляясь, следуя за ведущим его к чёрному ходу лакеем. — От жизни? Я был бы очень не против…       Открыв массивную заднюю дверь трактира, Майз заглянул на кухню, подозрительно оглядываясь. На большом очаге в котле медленно закипала вода, шипя и пуская по поверхности мелкие пузырьки. Кухня была пустынна.       — Ничего уже не изменить, — сказал лакей, заталкивая Сиора на кухню и запирая за ним дверь. По-хозяйски плеснув водой на огонь под котлом, чтобы притушить его, Майз снова взял юношу за руку и повёл его наверх по узкой лестнице, сделанной, вероятнее всего, для обслуживающего персонала. Взбираться по крутым, неструганным ступенькам было трудно для Сиора, особенно после тяжёлой, бессонной ночи, но он продолжал перебирать ногами, не в силах вырваться, сопротивляясь обступившему его горю. Так хотелось сесть прямо тут, на тёплые доски, в узком коридоре, пропахшем деревом и кухней, и остаться тут навеки. Не думать больше ни о чём, не сожалеть… Помощник сыскного упорно продолжал брести за Майзом.       Неожиданно они оказались в конце коридора третьего этажа, и, снова осмотревшись, Майз нырнул в свою комнатку, утягивая в неё Сиора.       — Зачем мы здесь? — вяло спросил юноша, вспоминая, как был тут последний раз и как ругал его потом за ночное отсутствие брат. А ведь, внезапно понял Сиор, он так и не рассказал младшему, самому близкому человеку, что у него был, самому родному, свой страшный секрет… Он бы обязательно понял и не стал судить, он бы…       — Ничего уже не изменить, — повторил твёрдо Майз, глядя, как на мутные глаза Сиора вновь накатывают слёзы. — Жизнь — она такая, жестокая. Иногда подобное случается, и самое лучшее, что мы, ты или я, можем сделать — смириться. Жить полной жизнью не только за себя, но и за тех, кто не сумел задержаться на свете чуть дольше, — холодными ладонями Майз коснулся лица Сиора, заставил его посмотреть на себя. Помедлил секунду, прежде чем прижаться у его бледным губам своими губами. — Ничего уже не изменить, понимаешь? — шёпотом сказал он, и его горячее дыхание огнём обожгло лицо Сиора.       — Я понимаю, — так же, шёпотом, ответил он. — Но это же так нечестно…       — Да, — Майз снова поцеловал замершего помощника сыскного, на этот раз, привстав на цыпочки, в лоб. — Ты жалеешь?       — Я так… — Сиор почувствовал, как оцепенение, его твёрдый панцирь, надёжная защита, исходит трещинами и разрушается, осыпается с плеч каменной крошкой. Глаза снова защипало, и замёрзшие на улице щёки загорелись под свежими дорожками тёплых слёз. — Я так сожалею… Я же почти пришёл туда, почти успел… Чуть-чуть, мне нужно было ещё немного, — тяжёлой виной на Сиора накатывало осознание: если бы не его беспечность, не его… дурость, расслабленность, вполне возможно, брат бы сейчас был рядом, и из города в это захолустье не спешили бы могильщики, чтобы наложить на его холодное тело «специальные чары». Плечи юноши затряслись, и он бессильно уткнулся в плечо Майза, внезапно стискивая в объятьях его хрупкое тело.       Мучительно хотелось почувствовать чуждое тепло — и от этого же ощущения становилось тошно: как мир вообще может существовать сейчас, лишившись такой огромной, такой важной своей части!       — Мне так жаль! Я не… Я не хотел! — слова вырывались сами собой, бурным потоком подхватывая укоренившуюся в самом сердце боль, разнося её, словно смертельный вирус, по всем уголкам души, клеточкам тела. Сиор чувствовал одновременно слабость, такую, что подкашивались колени, и дикую злость, заставляющую бессильно сжимать зубы. Он же успел! Он же пришёл на помощь… — Прости меня… — помощник сыскного слышал, что его слова сливаются уже в одно невнятное рыдание, но не мог перестать говорить. Клясться себе и целому небу, обещать, умолять о прощении…       В теле не осталось сил даже на то, чтобы плакать, когда лица Сиора снова коснулись холодные пальцы и он не увидел перед собой Майза. Его глаза выражали сочувствие и желание помочь, и от этого становилось ещё горче.       — Тебе надо хотя бы немного поспать, — шёпотом сказал лакей, аккуратно поглаживая растрёпанные волосы Сиора.       — Я боюсь, — ответил он, сжимая в кулаках одежду Майза. — Он появится, стоит мне закрыть глаза. Он… он будет винить меня…       Лакей промолчал, только ещё раз бережно проведя ладонью по спутавшимся пшеничным прядям.       — Это всегда тяжело, — сказал он и, прижавшись ближе, крепко поцеловал Сиора. — Тебе надо отвлечься от всего, забыть.       И снова долгий, медленный поцелуй, становящийся иногда болезненным и грубым, иногда — одуряюще нежным. Забыться? Прекрасный способ — решил Сиор, со всей жадность впиваясь в чужие губы, нежностью и злобой стараясь выдавить из услужливой памяти воспоминания о целой жизни. Нет больше задания, нет мертвецов и сыскного, что снова состроит печальную гримасу, рыбьими глазами наблюдая за реакцией Сиора словно за интересным экспериментом. Только тёплое тело рядом, прерывистое дыхание и руки, вольно скользящие по телу.       Что он сказал бы, если бы узнал? Если бы он зашёл в этот самый момент в комнату? Он бы понял?..       Конечно понял бы, доверчивый и ранимый братишка, добрый, целеустремленный, как никто чувствующий ответственность и долг, понимающий, безумно глупый…       С болезненным придыханием Сиор подался вперёд, прижимаясь ближе, заваливая Майза на дощатый пол и нависая над ним. Что надо сделать, чтобы забыть обо всём? Насколько близко прижаться? Насколько страстно поцеловать?       С какой силой сорвать одежду? С какой злобой удерживать тонкое тело?       Как глубоко зайти? Как быстро двигаться?       Как крепко прижимать и как громко кричать, чтобы услышали все, и не знал никто… Или это отчаяние слишком глубоко в сердце, так, что ни один самый искусный лекарь или любовник не избавит от пронизывающих существование сожалений?

***

      — А ещё есть Строжень. Это когда всю ночь люди сторожат свои дома, а дети и подростки ходят между ними и стараются напроказничать. Если взрослые их ловят — заставляют охранять дом вместо них. Или откупиться ещё могут сладостями, — неторопливо рассказывал Майз, покачивая высунутой из-под тонкого одеяла худой пяткой. Он говорил тихо и размеренно, улёгшись на животе и поддерживая руками голову, и Сиор слушал его, пустой болтовней заполняя образовавшуюся в голове после долгого плача и жаркого секса пустоту. Рука помощника сыскного свободно лежала на спине Майза, и иногда он кончиками пальцев поглаживал бледную кожу между лопаток. Просто чтобы чувствовать чужое тепло. — Мы когда меньше были, играли так с братом. Весело было — темнота, шорохи повсюду, и только крадёшься, чтобы тебя не поймали. Мы-то пакостничали всегда по-серьёзному, за такое и всыпать могли.       — У нас, дома, похожее было, — вспомнил Сиор, пустым взглядом смотря на дверь комнаты. — Только мы не безобразничали — просто ходили в одну ночь и клянчили сладости. Матушка нам, конечно, запрещала так делать, не бедняки же, но нам всегда нравилось. Это же тебе не просто карамель купили — ты её добыл.       — Ха-ха, Нуесс тоже так часто говорил, про добычу. Одно дело, что нам купят и дадут, а другое — что достанем сами, — лакей улыбнулся давним воспоминаниям и перевёл взгляд на Сиора. Тонкими пальцами откинул волосы с его лба, провёл линию по щеке. Он знал ещё много историй, забавных и грустных, но ему всегда больше нравилось молчание.       — Твой брат? — сонно спросил помощник сыскного. Майз кивнул головой.       — Так его зовут, — и снова замолчал, чувствуя, что сказал уже весь сегодняшний запас слов. Конечно, хотелось поддержать слепо гипнотизирующего взглядом стену Сиора, но слова — разве они чем-то помогут сейчас? Теперь помогут?..       — Матушка часто рассказывала, — продолжил вдруг помощник сыскного. — Что, когда она нас понесла, долго не могла определиться с именами. И об эльфийских подумывала, и о древних, и даже о гномьих… Ей очень хотелось, чтобы имена не только созвучными были, но и ещё и со смыслом. Так, в общем, и получилось. Мать отца перед родами сказала, что одного будут звать Первый, а другого Второй. Матушке ничего не оставалось, кроме как согласиться и перевести их на древний язык. Но бабушка нас всегда просто называла. И путала — кто Первый, кто Второй.       — Это забавно, — подал голос Майз, улыбаясь краешками губ.       — Меня всегда раздражало. Всё-таки, лучше иметь нормальное имя, чем называться номером. А старая кошёлка всё никак запомнить не могла… — Сиор помолчал несколько секунд, прежде чем приподняться на локте, всматриваясь в мутный проём окна. — Вечер уже…       — Ага, долго мы тут с тобой… резвились, — лакей тоже бросил мимолётный взгляд на окно, тут же снова отводя его, вглядываясь в лицо помощника сыскного.       — А тебе ничего за прогул целого рабочего дня не будет?       — Не-а, — беззаботно ответил Майз. — Господин сыскной убедительно попросил хозяина таверну пока закрыть на пару дней, так что мне и прибираться, и готовить надо по минимуму. Да и брат тут, а пока он рядом хозяин меня особо не гоняет.       — Вот как… Повезло тебе.       — Ха-ха, — устроив сложенные руки на подушке, Майз положил на них голову, широко улыбаясь. — И не говори.

***

      Сиор, всем телом прижимаясь к тёплой коже Майза, держал его голову в своих ладонях, медленно впиваясь в податливые губы. Поцелуй был ленивым и грубым, но даже сквозь напускное варварство помощник сыскного чувствовал, как умелы губы его партнера. Ему не хотелось думать о том, где так нежно Майз научился прикусывать чужой язык, откуда знает, как ласкать без рук и магии, и как часто делал он подобное. Ему нравилось тонуть в полюбившихся, но всё равно пока ещё слишком необычных, слишком ярких ощущениях.       Острые скулы под холодными пальцами медленно двигались, больно надавливая на слишком сильно сжимающие кожу костяшки, но Сиору нравилась такая угловатость партнёра. Он был хрупким, таким, что, казалось, возьми ещё чуть грубее — и тонкие косточки сломаются под чужим напором. Это пробуждало в душе странную нежность, желание защитить и оберегать, но рядом с ним же, в тёмных закоулках разодранной сущности, появлялось что-то ещё. Что-то властное, грубое жестокое… Желание подчинить? Понимание, что должного отпора не будет.       Пальцы Сиора сжались ещё сильнее, в голову на мгновение ударила пьянящая легкость, когда в дверь неожиданно постучали. Глухая дробь — будто из другого мира, где сохранилось еще живое сознание, трепещущее от страха перед внезапно открывшейся своей сущностью.       — Кто там? — звонко спросил Майз, глубоко дыша. Он оставался таким же бледным и спокойным, будто и не было долгого поцелуя, только на щеках остались медленно краснеющие следы чужих пальцев.       — Мне нужен Сиор, — послышалось из-за двери с нотками смущения. Майз вздёрнул бровь — нечасто у двери его каморки оказывались такие люди, как Господин королевский сыскной.       — Дверь закрыта на задвижку, — тихо сообщил лакей искомому помощнику сыскного. Тот глубоко вздохнул и, откинув одеяло, нехотя поднялся с кровати. — Так и откроешь? — с сомнением спросил Майз, наблюдая за медленно плетущимся к двери Сиором. Будто опомнившись, он медленно осмотрел своё нагое тело и снова выдохнул.       Через минуту дверь перед мнущимся Гарлоном всё-таки открылась. На пороге стоял Сиор, в длинной рубахе и нижних штанах. Вид его был страшен: растрёпанные светлые пряди, красные веки и мешки под глазами. Но хуже всего, конечно, был запах — не смывшийся ещё с волос лес, едкое курево и — не спутать ни с чем, — запах секса. Через плечо помощника заглянув внутрь, Гарлон увидел в маленькой комнате развалившегося на огромной кровати Майза, который приветливо улыбался ему. Сыскной поспешил спрятать взгляд.       — Вы… что-то хотели? — хрипло спросил Сиор, пустым взглядом скользя по Гарлону. Тот казался куда более бодрым, хотя, по древнему обычаю, завязал всё-таки на рукаве походного плаща девственно белый-платок.       — Да, переговорить, — сказал это сыскной серьёзно, и Сиору пришлось нехотя прикрыть за собой дверь, оставляя за нею спокойствие и отчуждение.       — Говорите, — разрешил помощник сыскного тихо. Гарлон проглотил эту наглость. Конечно, он понимал, насколько сильно ударила по старшему потеря брата. Но всё же, он не считал, что это является поводом раскисать и, тем более, бросать расследование.       — Сегодня утром я с главой и его людьми ходил в ту пещеру. Книги и рисунки оттуда спешно вынесены. Кажется, мертвец очень хотел замести все следы.       — Вы ничего не нашли?       — Нет, но сейчас весь лес прочёсывается. Он должен был оставить зацепки, и скоро мы их найдём, — уверенно сказал Гарлон, искоса глядя на Сиора. Ему казалось, что после случившегося юноша наотрез откажется участвовать в расследовании, но сейчас он проявлял немыслимый для себя интерес.       — Понятно… Есть что-то для меня?       — Ты решил продолжать? — прямо спросил сыскной, с интересом вглядываясь в лицо Сиора. Он сожалел о его потере, но, как никто другой, знал, как закаляют подобные трагедии. Повернись всё в правильное русло — и из недоучки Сиора в будущем может получиться отличный сыскной.       — Только это дело, — ответил юноша, в одно мгновение погасив все чаяния своего учителя.       — Ты мог бы попробовать… — начал он, но Сиор, будто не слыша лебезящих слов, продолжал:       — Я бы очень хотел сейчас вернуться домой, в столицу, подальше от всего… этого. Остаться с матушкой. Она наверняка будет убита горем, как получит письмо… Я буду нужен ей… Но сейчас мне всё-таки надо остаться. Это был парфюмер — я четко его видел. Как и описывали: высокий, с длинными патлами и скуластым лицом. Он был совершенно точно мёртв, и он… Очень зря это сделал, — Сиор сам не заметил, как сжал кулаки и воспоминания сами нахлынули на истосковавшийся в забытьи мозг. Тёмные своды подземного зала, радостное лицо брата и мертвец за его спиной, с сожалением и страхом голубыми зрачками пялящийся в глаза Сиора. — Он будто бы не хотел этого делать… Скорее всего… Скорее всего, в пещере было что-то ещё, что мы не заметили и что было очень важно для некроманта. Он хотел защитить это, поэтому… Не знаю, может, решил избавиться от всех нас, а может — просто отвлечь на ранение, — Сиор говорил всё быстрее, будто пробуждаясь от долгого сна. Кошмара. — Вполне возможно, раз этот некромант такой сильный, что поднятые им сохраняют рассудок и воспоминания, вполне возможно, что он может управлять ими. Повелевать, как… Как Серые магическими существами! Вполне возможно, что это именно некромант приказал парфюмеру. Но как бы там ни было… Я хочу найти их всех.       — Это месть? — с сомнением спросил Гарлон.       — Она самая.       — Хорошо, — сыскной выпрямился и развернулся к крутой лестнице вниз. — Тогда я жду тебя внизу. Есть ещё несколько моментов, которые нужно обсудить.       Гарлон стал спускаться, а Сиор, решительно развернувшись, вернулся в комнату. Майз сидел на кровати, уже одетый, и расчёсывал волосы. Мышиного цвета пряди, конечно, не сияли красотой и здоровьем, но отчего-то и это умиротворяющее зрелище пришлось Сиору по душе.       Кинув быстрый взгляд на лакея, он принялся одеваться.       — Скажи, — внезапно подал голос Майз. — А если бы у тебя был шанс воскресить брата, сделать его мертвецом — ты бы им воспользовался?       — Нет, — жестко ответил помощник сыскного, чувствуя, как скрипнули резко сжатые зубы. Повернувшись, он ответил уже спокойнее. — Он бы тогда снова от страха отошёл, самого себя испугавшись.