Лишенные собственного рассудка

«были дни, когда тетива молчала, были дни, когда пела песнь. новый день — и всё начинать сначала, я ведь только за этим здесь. и слова о том, что косьба целебна, не снимают с меня вину. я твержу беззвучно слова молебнов и безмолвно ярмо тяну.»

      — Время привала, — Джейс скидывает походный рюкзак прямо на разгоряченный асфальт и пару раз подбивает его пыльным носком тяжелого ботинка. Широкий лоб покрывается испариной из-за чрезмерно повышенной температуры, а дыхание сбилось ещё около мили назад, не желая восстанавливаться.       — В полумиле есть заброшенный район. Людей оттуда эвакуировали последними, поэтому там должна быть еще какая-то еда, — полностью поддерживаю идею об отдыхе, но остановка посредине дороги в неизвестном месте не слишком-то и радует своими перспективами. Пусть зараженных сейчас и не видно, но всего в пару кварталах от нас находится аэропорт, а это — их территория.       — Может, нам удастся поспать на нормальных кроватях. Я уже неделю не чувствую собственную спину, — Вэйланд наклоняется вперед за рюкзаком, тяжело дыша и чертыхаясь. Перекидывает лямку через плечо, ерошит влажные от пота волосы, причитая что-то вроде «какого черта мы здесь так долго», и из последних сил идет к уже виднеющимся темно-серым домикам с надколотой черепицей.       Он прав.       Наша последняя зачистка тянется уже почти неделю, — раньше мы не уходили из лагеря больше, чем на четыре дня, — проведенную в трущобах бедных кварталов или на пыльных автострадах в тени единственного дерева, загибающегося от адской жары. Спасают только разбитые автоматы с уцелевшей едой и напитками на заправках, да парочка придорожных магазинов, где ещё не успевали побывать другие. Вот только на чипсах, газировке и соевых бобах долго не продержишься. А больше ничего и не осталось.       Запах вездесущей гнили надежно впитывается в бледную кожу, да так, что хочется содрать её с себя живьем, лишь бы не чувствовать себя одним из н и х. Впалые острые скулы, чернильные синяки под опухшими глазами и вынужденная худоба — чем мы отличаемся от них? Такие же изможденные, уставшие и вынужденные выживать в то время, когда уже совсем не хочется; когда уже не за чем; когда уже не в силах. Единственное, что отличает нас от «трупаков» — ещё бьющееся сердце, хотя и это лишь временное состояние.       Обострённые животные инстинкты, притупленные эмоции и бесцельное блуждание по городу-призраку — судьба, которую мы делим на двоих.       Вот только для чего?       — Ты идешь? — Джейс находится в десяти шагах от меня, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо, ясно отражающее тот кавардак, творившийся в голове. Чуть наклоняет голову набок, — мол, ты в порядке? — и довольствуется только слабым кивком с моей стороны и жалким подобием ухмылки. Надобность скрывать свои истинные чувства в его окружении и ранее не было, а сейчас остатки бетонные стены, иногда выстраиваемой в качестве лучшего друга-барьера, и вовсе осыпались острой крошкой к собственным ботинкам.       Он знал меня, а я — его. И это помогало не сойти с ума.       Мы никогда не разговаривали по душам у пылающего костра с клубничными маршмеллоу, нанизанными на длинные прутья, но всегда знали, что чувствует каждый из нас. Просто ощущали пронизывающую электрическими импульсами боль, сжигающую все мосты ненависть или окрыляющее до приятной легкости в животе счастье. Все эмоции одни на двоих.       Магнус рассказывал, что люди зовут таких, как мы, соулмейтами или родственными душами, но в Сумеречном мире есть особое звание — парабатаи. Парабатаи всегда сражаются спина к спине, крепко связанные кровной клятвой, выжженной под кожей и олицетворяющей верность и готовность отдать свою жизнь. Особые руны, нанесенные во время священного ритуала, позволяют делиться спасительной энергией и силой во время жестокой битвы, а так же поддерживать сильную связь и чувствовать жизненную силу другого. Некоторые Охотники рассказывали, что чувствуют как жизнь покидает их парабатая, и эта боль, наверное, соизмерима только с собственной смертью. Ты, словно, полностью сгораешь изнутри, лишаешься большей части всего живого, лишаешься самого себя, но внешняя оболочка остается неизменной.       Чем не «трупак»?       Конклав гласит, что Сумеречный Охотник может выбрать только одного парабатая в жизни и считается благословением иметь удачу найти себе кого-то достойного. Нам с Джейсом чертовски повезло, потому что он с детства был мне за кровного, — генетически, конечно, нет, но свою верность он доказывал не единожды, — брата, и поэтому особых разногласий у нас никогда и не было. До появления чудной Фэйрчайлд, конечно. Но любовная связь между парабатаями не сулила ничего хорошего, поэтому я рад, что он нашел ту самую, пусть и поплатился за это бессонными ночами, парой-тройкой шрамов на левом запястье и задней стенкой платяного шкафа.       Спасибо Иззи, которая всегда помогает мне сохранять хорошее расположение духа, несмотря на паршивый характер.       Помогала.       — Да, конечно, — прячу притупленный взгляд под упавшей на глаза смольной челкой и молюсь, чтобы в том заброшенном доме, куда мы сейчас заберемся, завалялось хоть пару сигарет. Или чего-нибудь покрепче. Возвращаю съехавший на ремне Кольт на место и тупыми ногтями в ладони сильнее впиваюсь, чтоб отпустило.       Между мной и всем остальным миром — огромная пропасть. Такая широкая, что моим чувствам её не пересечь. Крики глохнут, и той стороны достигают лишь стоны и мычание.       В такие моменты я, как никто другой, завидую зараженным. Ни жалости к ближним, ни вины за содеянное, ни горечи от утраты родных — спектр эмоций сводится к нулю, а нервная система облегченно выдыхает.       Лучше ничего не чувствовать, чем всю жизнь мучиться.