4
11 июля 2018 г., 18:33
«здесь со мной — угрюмые часовые, и рутина у нас нема. наши стены — низкие и кривые, но на склонах стоят холма. мне видна отсюда речная пойма и дороги далёких сёл. мне нельзя уйти, — так я долгом пойман — и поэтому вижу всё.»
— Ты будешь чипсы с колой или колу с чипсами? — Пулю в висок, если еще раз услышу, хоть что-то из этого. Там точно нет ничего больше? — Не-а. Хотя… — Пожалуйста, скажи, что ты нашел что-то еще. — Да. Еще четыре банки колы и дохлую крысу. Джейс недовольно бормочет что-то нечленораздельное, но я готов поспорить, что это было что-то вроде: «Да иди ты» или «Какого черта мы все ещё здесь?» Если честно, то его позицию по поводу последнего я поддерживаю обеими руками, мечтая, как можно быстрее вернуться в лагерь и заглушить бесконечный калейдоскоп мыслей очередным бесполезным ток-шоу, которые крутят по ТВ с утра до ночи. Это единственный способ отвлечься от поглощающей трясины, пусть и не совсем надежный. Я верчу в руках взболтанную банку с ярким, — слишком приевшимся, — логотипом и, устало выдыхая, открываю её. Несколько брызг газировки попадают мне на лицо, отчего Джейс довольно ухмыляется, забыв о сетовании на жизнь, а я только закатываю глаза. В такие моменты мне кажется, что все, как раньше, и мы находимся в Институте, бесконечно подначивая друг друга и прячась за спиной маленькой, — но уже такой воинственной, — Иззи. Она часто грозила нам наманикюренным указательным пальчиком, только мы оба знали, что в следующую же секунду она будет гнаться за каждым из нас, в надежде запрыгнуть на спину и хорошенько потаскать за уши. Тогда мы ещё были детьми. Не беззаботными, нет. Лайтвуды всегда имеют нескончаемый список обязанностей перед Конклавом, тем самым заслужив немалую славу и одобрительную похвалу от сидящих свыше. Вот только нам самим от этого совсем не сладко. Мариза всегда воспитывала нас в лучших традициях Сумеречных охотников: с изнурительными тренировками до полного измождения, строгим сводом ненавистных правил и жестокими наказаниями за ослушание. Изабель нередко злилась на строгую мать, подолгу отсиживаясь в своей комнате, уткнувшись носом в накрахмаленные простыни или мою, — уже изрядно взмокшую от слез, — футболку. Конклав имеет планы на каждого из нас, и наши судьбы предопределены еще задолго до рождения. Хочешь жить — похорони мятежный дух под тяжестью этого алчного мира. — Мы здесь уже два дня, — притворно спокойно бросает в повисшую тишину Джейс, вспарывая моим охотничьим ножом ярко-зеленую упаковку чипсов. Я-то знаю, что ему осточертело сидеть на этом изъеденном молью диване с грязно-серой обивкой и пялиться в треснувший экран маленького разбитого телевизора, стоящего напротив. На острых скулах, — поверьте, зачистка лучше всякой диеты, потому что на третий день тебя, в прямом смысле этого слова, выворачивает от скудного пайка, — играют желваки от мысли о том, что они потеряли столько времени из-за чертовой непогоды, разразившейся совершенно некстати. И он прав. — Мог бы почитать, а не портить стол. Вон сколько книг, — фыркаю я, наблюдая за тем, как сводный брат царапает деревянную столешницу, и переводя взгляд на стеллажи с книгами. — И вообще, может, возьмешь свой нож? — Ты помнишь тот день? — неожиданно меняет тему Джейс и смотрит на меня совершенно стеклянными глазами. Острым лезвием играет, словно опытный фокусник, а я слежу за отблесками закатного солнца, как завороженный. Не произношу ни слова и совершенно не желаю смотреть на его лицо, потому что он знает, черт возьми. Он знает, что помню. — Джейс… — ненавижу этот разговор всем своим телом, зная, что это очередная вспышка полученной травмы, и пытаюсь успокоиться, опираясь на кухонную столешницу. — Ты же помнишь, Алек. Помнишь, как Мариза настаивала на своем выборе, вовлекая нас в игру Конклава, будучи не в силах противостоять Закону. Помнишь, как Клэри безостановочно твердила о том, что что-то не так, что что-то здесь неладно и пусть мы станем изгоями, но мы, ни в коем случае, не должны соглашаться на сделку. Помнишь, как Изабель отчаянно пыталась отговорить нас от выбора, потому что она всё знала. Тот её излюбленный фэйри говорил, что весь Сумеречный мир, весь этот треклятый мир падет от вируса, созданного нашими же руками. Помнишь? — Стой, Дж… — А мы ослушались их, уподобились тем самым пешкам без права на собственное мнение. Мы голосовали, выбирали себе лидеров и совали им в руки все наши страхи и мечты сами. Ведь у людей с таким крепким рукопожатием не может быть слабых рук, да? — Тебе нужны таблетки. — А что, в конце концов? Они нас подвели. И нас всегда подводили. Иначе и быть не могло, так же? Этот мир не может стать нашим спасением, потому что мы собственноручно уничтожаем его изнутри. — Они тоже были всего лишь людьми. — Мы тоже всего лишь люди, Алек! Я не хотел, понимаешь, не хотел убивать её только из-за того, что чертову Конклаву наплевать на наши жизни, лишь бы мы не нарушали святой Закон, лишь бы оставались верны этим непреклонным устоям. Не хотел видеть, как из её уст шепотом вырывается моё имя. Не хотел знать, что мне придется смириться с этим и просто жить дальше, словно ничего и не было. К черту их всех! К черту, Алек! — его лицо искажает кривая гримаса отчаяния, боли и… безумства. — Джейс, пожалуйста… — это не сулит ничего хорошего. — Ты же тоже ненавидишь их. Пытаешь утаить это, чтобы никто не осуждал, но я ведь знаю тебя. Я ведь чувствую эту ярость, норовящую вырваться наружу и испепелить их всех дотла. Ты никогда не простишь им смерть Иззи, как и я не им прощу смерть Клэри. — Остановись! — Рано или поздно все умирает. Люди, города, цивилизации. Это же не секрет. Ничто не вечно. Ну и что, по-твоему? Живое или мертвое, здесь или нет — это весь наш выбор? Тогда в чем вообще смысл? Для чего нужно жить? — он смеется так громко, что и без того треснувшие стекла дрожат, а во мне что-то разбивается. — Для того, чтобы остановить их, Джейс! Для того, чтобы не дать им погубить то, что мы пытаемся сохранить. Для того, чтобы не дать им погубить нас! — Я… Я не могу так больше, Алек. Правда, не могу, — сталь осторожно касается смуглой кожи под четырехдневной щетиной, а кончики пальцев вздрагивают. Нет, Джейс, ты ещё нужен мне. Я в два шага преодолеваю расстояние и между нами и резким ударом ребром ладони выбиваю из рук нож. Следующий удар приходится в плечо Джейса — не сильный, но его хватит на то, чтобы отрезвить помутневший рассудок. — Какого черта ты творишь, Вэйланд? Тебе мало смертей? Тебе, мать его, мало крови на руках и ты решил сдохнуть вот так? — срываюсь на глухой хрип, еле сдерживаясь, чтобы ещё раз не ударить его. Только уже по лицу. — Если конец света наступил, то не всё ли равно как? — Не всё равно. Я не хочу потерять ещё и тебя, слышишь? — Прости меня, Алек, — две синие таблетки, взятые из измятой упаковки в заднем кармане походного рюкзака шипят на языке, начиная свое действие. ПТСР — не просто диагноз, раздаваемый врачами направо и налево, это тяжелое психическое отклонение, с которым справиться в одиночку практически невозможно. — Всё в порядке. Я всё ещё рядом, слышишь? — Прости, — вторит, словно в бреду, и я знаю, что это адресовано не мне. Он просит прощения у той самой солнечной девчонки, чьей жизнью был вынужден распорядиться. Чего только люди с собой не делают когда все равно. Что угодно, лишь бы заглушить свой внутренний голос. Лишь бы убить воспоминания и желательно не сдохнуть в процессе. — Алек, — испуганный взгляд мечется от меня к пыльному окну. — Так смотришь на меня, как будто «трупака» увидел, — изгибаю правую бровь, совершенно не понимая такой причины смены настроения. — Обернись, идиот! И я буквально застываю от увиденного. За нашей перепалкой внимательно следят две пары пустых глаз из-под густых бровей и дуло заряженного Кольта. Охотники были взяты в своем же укрытии.
