время верить

Утром, в половине шестого, раздаётся сначала тихий, постепенно перерастающий в громкий разрушительный звук. У них бы поджались колени от страха, если бы прошлой ночью в них не вселили что-то, что обычные люди называют верой. Они привыкли называть это способностью быть оптимистом. Донхёк прижимает ладони к ушам и выглядывает в импровизированное окно — выбитый Чживоном кусок полена с тонкими решётками поперёк. Старается думать иначе, в другое, светлое русло, но от садящегося на площадку вертолёта поджимается к горлу скудный пятиминутный завтрак. − Сначала раненые, потом пленные, затем мы, − объявляет Ханбин, кидая через плечо сумку. — Соблюдайте дисциплину. Он знает, что на бунты и протесты ни у кого не осталось ни сил, ни желания — вынужденная мера. Чжинхван прикрывает здоровой рукой окровавленные бинты у уха, говорит Юнхёну идти первым, у него же рука, ничего страшного. Юнхён вообще-то ему не верит, но, как уже говорилось ранее, ни у кого не осталось сил на протесты. И он идёт вперёд, опираясь на Донхёка, безотрывно следя за пленными. В вертолёт помещаются все, благо, пленных осталось всего трое. Разумеется, это вредит политике страны, но их жизням совсем наоборот. Чживону даже удаётся поговорить со вторым пилотом, у них оказываются общие знакомые, общие интересы и общие погибшие. У них на двоих грустные, подёрнутые смертью улыбки, и глаза, мерцающие в чистом свете голубого неба. И солнца. Неужели, солнце. Думать о солнце Донхёк любит. Потому что у него в родном городе солнца было много до войны. Он купался в его лучах, бросался в залитые солнцем улицы и жил так, как жил самый обычный мальчишка на свете. Он любил солнце. И даже — тем более — сейчас. − Вы долго продержались на этом пункте. Дольше остальных, − усмехается первый пилот. Ханбин не вторит ему — одаривает хмурым взглядом исподлобья. − А сколько держались до этого? — спрашивает Чану. И ему почти интересно. − Дней пять-шесть. Да, Хван? Кажется, где-то так. Мы были готовы вылететь уже на той неделе, но вы тогда ещё крепко держали оборону. Где же вас таких учат? Ханбин разрывает упаковку сигарет и всё так же хмуро отвечает. − Секреты правительства. − А как же, конечно. Всё самое лучшее и интересное — секреты правительства. Мы уже слышали про это. Кстати, здесь желательно бы не курить. Наше дело только спецназ на вертушках подвозить от дома до острова, чего мы лезем не в своё дело? Юнхён поджимает губы. Их колет от нестерпимого желания ударить пилота в нос. Но при взгляде на Ханбина становится если не совсем, то хоть малость легче. − Серьёзно, Хёк, куда ты лезешь? — тихо отвечает ему второй пилот. Чживон почти незаметно сжимает его плечо своей тёплой рукой. Ему не отвечают. И это правильно. Потому что без ответов легче выживать. Как бы то ни было, Ханбин для всех них всегда остаётся тем, на кого можно рассчитывать, даже когда капитан приказывает убить, а ты не знаешь, имеешь ли ты право на это. И тогда он смотрит на тебя, направляет пистолет на невинную, сжавшуюся в углу женщину, обвиняемую в измене родины, тогда он смотрит и больше ничего не делает, но этого взгляда хватает, чтобы понять, кто ты есть. Кто они есть. Все они — убийцы на вызов. К сожалению, не по принуждению. Им всем хотелось бы верить, что в раю им придержат дверь. Замолвят словечко. Их «подвиги» зачтутся там, на небесах. Если кому-то угодно называть это подвигами. Как бы то ни было, они здесь, и они летят домой. Туда, что не стыдно назвать домом, даже если оно таковым не является. Чжунэ закрывает глаза. вспоминает ступеньки, выбеленные, с отпечатком собачьей лапы у края, вспоминает веранду со стопкой книг в углу, скамейку, на которой сидит мама и приветственно машет ему рукой, вспоминает её вишнёвые пироги, кимчи и улыбку, самую тёплую улыбку на свете. Чжунэ машет ей и улыбается в ответ. Она всегда говорила, что он похож на кота, когда улыбается, довольного насытившегося кота. Поэтому он улыбался чаще, чтобы она смеялась и трепала его за щёки. Он вспоминает и понимает, как долго его никто не трепал за щёки. Кажется, целую вечность. Целую вечность они добираются до Сеула. Прямиком в лагерь, из которого их выжили. Вот место, о котором хотел знать Хёк. Вот где готовят тех самых убийц, которыми он восхищался. Они готовятся. Чжинхван не сводит взгляда с неба. − Красиво? — улыбается Хван. — Первый раз за месяц, когда оно такое чистое. Скорее всего, сегодня вечером звёзд не будет. − Это ещё почему? − Взрывы, конечно. Будет бомбёжка. А за бомбами не увидишь звёзд. Чжинхван не отвечает. Дёргает головой невпопад и выходит следом за Юнхёном, чтобы проверить, всё ли оборудование на месте. Его пропитанная кровью повязка кажется Хвану чем-то ужасающим при этом чистом небе. − Спасибо, − коротко говорит Ханбин и давится свежим воздухом. Их встречает Джину. Записывает время прибытия, количество прибывших, получает подпись командира и посвящает в подробности устоявшегося за недели отсутствия порядка. Ханбин слушает почти внимательно ─ оглядывает Чжинхвана и Юнхёна с некоторым беспокойством и подозрением. ─ Пленных к майору, ─ говорит он и останавливается. Джину тоже. ─ Он не в духе. Ханбин хмыкает, стирая с губ запёкшуюся кровь. ─ А когда он был в духе? Он ведь хотел больше информации, больше источников? Пусть получает. ─ выплёвывает из себя с омерзением, будто надоедливую организму слизь, и идёт дальше, но Джину уже не следует за ним. Они могли бы назвать это домом, если бы это было хотя бы похоже на дом. В глубине души Чживон знает, что Донхёк, Чжунэ и Чану, даже Юнхён хотели бы вернуться в реальные дома, где родители, свежие булочки с изюмом, домашний очаг и нет войны. В реальности он хлопает их по спине, улыбаясь, и провожает до личных комнат, пока за ними не закрывается дубовая дверь. Они все это место ненавидят. Но это всё, что у них есть. Чживон делает вид, что ему всё равно. Где есть, где спать и делать свои дела ─ да хрен его знает, хоть при полевых условиях. Главное, чтоб с компанией, да? Да даже без неё ─ главное, чтоб живым. А потом Ханбин смотрит на него, будто невзначай, будто мельком, чтобы спросить взглядом, как дела. И тогда Чживона ломает, разрывает хребет на части, раскладывает по мнимым полкам, каждую часть отдельно ─ душу сюда, мысли тут будут, воспоминания… к чёрту их! К чёрту всё, что сохраняло в нём человека. Не зверя, а человека. Тогда его ломает, и он не может ответить ничем, кроме подобия улыбки. И Ханбин отчаянно делает вид, что не понимает. Чживон ненавидит эти стены. Синие, с кое-где выцветшей краской. Тумба у кровати. Сначала на ней стояли стакан воды, таблетки и ведро, чтобы сплёвывать свои внутренности. Сейчас там медицинская книжка, паспорт и письмо лично от майора. Много чести. Письмо он открывает и отшвыривает в сторону, будто хотя бы этим может нарушить установленный порядок. Конечно, нет. Но это уже что-то. Книжку и паспорт он кладёт в нижний шкафчик и закрывает. Выдыхает. Будто избавился от последних критериев человека. Но радует хотя бы одно. То, что разрушает его в полевых условиях, здесь превращается в защитную плёнку. Страх. За своих, конечно. Юнхён, Чжинхван. Мелкие, которых могут разрушить они сами ─ внутренняя слабость. Здесь им не грозит ужасная смертельная война, здесь им грозят только они сами: их неокрепшие детские умы, расшатанные правопорядком и дисциплиной (ходят слухи, что это укрепляет дух). Здесь враг ─ они сами. Чживон ─ тоже. Он ходит по этим коридорам, мнимому миру, которым окружили себя солдаты, чтобы не сойти с ума. И нет, ему не плевать. Как бы не хотелось этого, ему. не. плевать. А он почти поверил себе. Ханбин заходит этим же вечером. Указывает пальцем на письмо от майора. ─ Пишет, что надо быть сегодня в шесть. Мол, будут раздавать медали за отличия и всякое такое. Как ты любишь называть, солдатская чушь. Чживон откидывается на кровати. ─ И на кой-мне это? Я, может, мир спас. Я, может, отдохнуть хочу, расслабить мышцы. На кой-мне получать медаль за мужество, если я даже вон, потенциального политически важного пленного не уберёг. Как его хоть звали? ─ Мицуру, ─ давит сквозь зубы Ханбин. ─ Вот видишь, ─ улыбается Чживон. ─ Ты знал его имя. Запомнил. Даже не потому что смотрел в список. Просто понимал его важность. Ты даже злишься сейчас, а знаешь почему? Совсем не на меня и мою безалаберность, а на то, что я прав, считая это неважным. Важно то, что мы Мицуру даже нормально не похоронили. Ты зол, а я нет. Мне бы только закурить и убить какого-нибудь политически важного врага. Я не дипломат и быть им не собираюсь. А медаль они и через тебя передать могут. Ханбин пожимает плечами. Он пробовал пару часов назад направить гнев на тренировку, остыть под горячим душем и привести в порядок мысли, но, разумеется, не помогло как всегда. Усталость не даёт ему злиться ещё больше. ─ Это будет нарушением. Читал новый распорядок? ─ Они же обновляют его каждую неделю. Своего рода рубрика. Чтобы сидящие на жопе солдатишки не умирали со скуки, а штудировали новые распорядки. Их разве не штампуют? ─ Вроде да. Сынюн говорил, что видел в комнате полковника огромную печатную машинку и ужасно вымотанного за ней человека. Чживон хмыкает. ─ Вот о чём я, чувак. Чтобы не умереть со скуки, помнишь. А у нас следующее задание, кажется… через два дня? Просто бессмысленным будет сейчас читать этот грёбанный распорядок. Избавь меня. Ханбин фыркает и открывает дверь, напоследок оглядывая Чживона. ─ Просто будь готовым к послезавтра, ─ и хлопает дверью. ─ Будь уверен, чувак, ─ хмыкает, ─ я-то уж буду. Возможно, он сомневается в Чжунэ. Загнанном в клетку звере, который изо всех сил старается сдерживать свою злость. Или о Донхёке, чья ладонь на оружие ослабевает с каждым выстрелом. Или о Чжинхване, потерявшем ощущение реальности примерно во время контузии. О Чживоне беспокоиться не стоит. Беспокоиться следует о других. Ханбин бросает на кровать куртку с пришитой группой крови и орденами, бросается на кровать сам, сжимая виски пальцами. Он думает, что сможет всех их спасти. А потом вспоминает, что кого-то уже не уберёг. Но разве в этом заключается настоящее спасение? В том, чтобы не дать Юнхёну получить ещё одну травму? Нет. В том, чтобы не дать ему считать себя потерянным, считать себя ненужным, брошенным со счетов. Ему это незнакомо. Ему с самого детства вбивали кнутом мысль: ты. должен. погибать. Ради страны, ради чести, ради любви. Такая у него сложилась жизнь, и он неотступно следует этому девизу. Погибать. Всё равно ведь все будем там? Всё равно ведь завтра война. И вчера война. И сегодня тоже война. Может, не здесь и не с ними, но где-то рядом. И она хочет схватить побольше людей. Например, Ханбина. Но это полбеды. Остальные ─ вот в чём гнетущая ноша. В комнату вбиваются, колошматят по двери так, будто нападение на лагерь ─ не иначе. Ханбин резко встаёт с кровати и чеканит: ─ Входите. А потом какой-то лейтенант, запыхавшись, вваливается в комнату, никак не может успокоить дыхание. Ханбин хмурится и подаёт ему стакан воды, но он жестом отказывается. Всё ещё рвано и быстро дышит, когда начинает говорить. ─ Командир… майор… велел передать… следующее задание группы «B» будет начато завтра вечером… в шесть тридцать, ─ он смахивает пот со лба и прислоняется к двери, пока Ханбин всё так же хмурится и. Бьёт с размаху по изголовью кровати, что лейтенант с испугу подскакивает, отдаёт честь и марширует вон. У Ханбина трясутся руки. Не от страха ─ от злости. Она подкипает внутри него лавой, расползается огнём по венам и вспарывает лёгкие воздухом. Злость в чистом своём виде. Медленно и тягуче. Ханбин никогда до этого не ощущал зудящее в костяшках пальцев желание бить кого-то грубо, больно и долго. Желательно, человека, к которому он тут же подрывается. В час ночи он яро стучит в комнату майора, а когда ему открывает старый, седой, приземистый мужчина лет тридцати-сорока, он срывается с петель, швыряет на пол порядок и дисциплину, а майор хватает за грудки. Впивается в него взглядом. Да, давай, бойся меня, ощущай кожей мою ярость, ты можешь чувствовать её. ─ Господин майор, разрешите обратиться, ─ сквозь зубы, почти ненавистно, ─ мне передали новую информацию о нашем задании, могу я узнать, насколько она достоверная? У майора в глазах искрится страх, и Ханбин собирает его подушечками пальцев, слизывает языком и выдыхает гортанно. Колючий, жидкий, воняющий пресной водой страх. Полковник поджимает губы, старается почти не дышать. ─ Дост-товерная. По новым данным группа «В» в полном составе д-должна выехать на задание т-три сорок пять с-седьмого мая в ш-шесть тридцать и приступить к оп-перации немедленно. Ханбин стискивает его в руках сильнее, зажимая кожу между пальцев, отчего майор зажмуривает глаза и нервно сопит. ─ Можно узнать, каким образом группа «В» может приступить к заданию в полном составе, когда в их числе находятся раненые? ─ Утром седьмого мая, ─ майор бросает на него испуганный взгляд загнанной в ловушку жертвы и снова зажмуривается, ─ для раненых группы «В» будет оказана специальная медпомощь, разработанная в лаборатории лагеря. Ханбин отпускает тело, и майор тут же падает к его ногам, впечатываясь в пол. Он жалобно сопит, вытирает влагу с лица, ─ то ли пот, то ли слёзы, то ли жалость к себе ─ но на Ханбина посмотреть не решается. ─ Эксперименты решили устраивать на моих людях? ─ он усмехается и сдерживается от желания пнуть по жирной голени. ─ Вот оно как. Своих-то ведь не жалко, да? Да и чужих тоже. Ты ведь и на пленных хочешь эту специальную медпомощь использовать, да? Сукин ты сын. Майор дрожащими губами пытается сказать хоть слово и смело дёргает подбородком вверх, но тушуется, разгибает пальцы, согнутые пару минут в страхе. Чин разницы, а он уже лежит перед ним распластанный на полу, трясётся и дрожит как кролик. А он ведь даже силу физическую не применял. Ханбин думает, что это из-за разницы в деятельности. Майор в последний раз воевал рядовым, и на поле боя ему едва не отстрелили тогда ещё подтянутый зад. Он просидел в своём кресле слишком много, чтобы суметь противостоять Ханбину, у которого за плечами горы, горы, горы трупов. ─ Как вы смеете! ─ выкрикивает майор. А пальцы ещё дрожат, так что Ханбин едва скрывает ухмылку. ─ Да я вас. на! на трибунал! сейчас же! ─ Ага как же, ─ поддакивает. ─ И лишишься командира лучшей группы лагеря. Рука не поднимется. Я-то, может, стерплю первый раз, второй. Мои люди стерпят. А потом мы поднимемся и воткнём кому-нибудь вилку в глаз. У тебя хорошее зрение? ─ майор тихо икнул. ─ Вот и береги его. Он выходит из комнаты майора, точно зная, что такая грубая и дерзкая выходка не проскочит мимо стола того же полковника, если не самого генерала. Но ему уже плевать: что сделано, то сделано. Он смахивает пот со лба, поджимая бледные губы, и выходит на крыльцо военбазы, вытаскивая помятую и потрёпанную пачку крепких. Затягивается. Ночь влажная и тёплая, почти ясная. Столько звёзд на небе ─ не сосчитаешь. Он тыкает в них пальцем, улыбаясь, и вспоминает подготовительный лагерь, булочки с кремом в тогдашнем буфете, где работала Ынха. Заводная и улыбчивая Ынха. Булочки были уже твёрдые и огрубевшие, но были. А налётов не было. И была такая же ясная и звёздная ночь. Он отдал бы всё за то, чтобы снова быть уверенным в завтрашнем дне. Утром Юнхёна и Чжинхвана везут в медпункт, где Лиён меняет им повязки, поит обезболивающим и говорит, что всё будет хорошо. Ханбин стоит поодаль, опершись на стену. Рядом ─ Чживон тушит о белую известь собственное безразличие. Чжинхван трясётся, но не от страха (им всем, кажется, когда-то давно его выжгли чем-то, разъели кислотой, разворотили и застрелили подлую дрянь, хотя он и выскакивает иногда шумным потоком брани и бьющимся сердцем в отражении погибающих на поле боя братьев). В медпункте холодно. Лиён говорит, что это из-за того, что здесь хранятся лекарства. Ханбин пожимает плечами. Юнхён выглядит куда лучше, чем был до этого. Посвежел, выспался и даже улыбается младшей медсестре, травит анекдоты. Чживон улыбается, Ханбин замечает это боковым зрением. ─ А ты говорил мне быть готовым к восьмому, ─ усмехается он, не глядя. Ханбин тускнеет и хмурится. ─ Я сам узнал вчера вечером, что планы поменялись. Чживон разминает шею и кидает Чжинхвану яблоко из буфета. ─ Никакой еды перед процедурой! ─ резко и быстро чеканит Лиён, выхватывая из рук Чжинхвана плод и кидая обратно. ─ А ты не отвлекайся, ложись. Смотри на мигающую точку, не отводи взгляд. Я вколю тебе… ─ Вот видишь, что они с нами делают, ─ поворачивает к нему голову, игриво улыбается. Будто знал всё наперёд. ─ Скоро и мы там будем, на этом операционном столе. Они будут вживлять нам под кожу микрочипы и отслеживать наш маршрут, а в случае неповиновения нажимать красную кнопочку, чтобы у всех нас разом взорвались мозги. Хотя, может, они и усилят нас. Ну, знаешь, регенерация там, суперсила, скорость. Апгрейд. Солдаты из пробирки. ─ Всякие байки и легенды рассказывать не надоело? ─ фыркает Ханбин устало. Слушать чживонов бред с утра ему не прибавляло радости. ─ И без тебя тошно. Чживон усмехается и кивает головой несколько раз. ─ Конечно, тебе тошно. По-другому и быть не могло. Тебе тошно за нас всех. Такая у командиров ─ хороших командиров ─ доля. У нас, может, и совести, и стыда, и инстинкта самосохранения давно нет. Пропал где-то на поле боя. Или на линии испытаний в подготовительном лагере. Ты должен чувствовать за нас всех! Ханбин шикает на него, и Чживон, покорно подняв руки, удаляется из медпункта, хрустит яблоком. Ему интересно играть сходящего с ума старшего брата, которому можно творить не весть что. А потом кричать на весь коридор ночами и захлёбываться в собственном страхе под горячими струями воды в душе. Ему нравится ─ пусть делает. А Ханбину ещё отвечать за всех. Чжинхвану вкололи снотворное, и он, медленно закрывая глаза, отключился. А потом его увезли в неизвестную сторону под тихий и незаметный протест Ханбина. Юнхёну вживляли что-то на его глазах, и он рвал и метался, хоть и был под анестезией. Зрелище. Кошмар. Ханбин закрывает глаза на мгновение, казалось, мгновение, а через секунду Юнхён уже сидит на том же столе, махая ногами в разные стороны, и улыбается младшей медсестре. Чжинхвана всё ещё не видно. Он хмурит брови, щурится и идёт по тому же направлению, в котором его увезли. Подсознательно как-то получается. Он и сам не в курсе, как это работает. Но спустя несколько шагов по коридору и направо Лиён встречает его, шурша бахилами на всё помещение, и удивлённо моргает глазами. ─ Как ты тут, Бин? Это вообще-то закрытый блок, сюда тебе нельзя. ─ Зачем его сюда увезли? ─ несмотря на это, Лиён беззаботно напевала под нос знакомую песню, которую Ханбину не было желания вспоминать, и одной рукой везла Чжинхвана обратно. ─ У него ухо было прострелено. Такая рана требовала серьёзных мер. Да и с рукой проблемы кое-какие были. Ханбин хмурит брови и останавливает её за руку, отчего она вздрагивает всем телом. ─ Но сейчас же всё хорошо? ─ Вела бы я себя так, если бы нет? Конечно. У него хорошая переносимость тяжких повреждений, и мы оба это с тобой знаем. Ханбину не до шуток. Лиён понимает это поздно, поэтому неловко кривит губами и улыбается манерно, продолжая везти за собой Чжинхвана. С ним действительно оказывается всё в порядке, когда они собираются вместе около четырех часов дня в общей гостиной в полном обмундировании. Чжинхван только изредка трясёт больной рукой и шипит сквозь зубы, вероятно, от боли, а так выглядит намного лучше. Внутри у Ханбина что-то отпускает, и он даже смеётся над шутками Донхёка. Пока есть возможность. В шесть двадцать восемь старший сержант по рации объявляет начало операции. В шесть двадцать девять они полным составом покидают военбазу и садятся на вертолёт. На этот раз с ними Хван, который обменивается рукопожатиями с Чживоном и Чжунэ, и ещё неизвестный лётчик, но весь путь он молчит. Ханбин считает, что это к лучшему. В шесть тридцать они взлетают.