Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Лена — Пошла вон, идиотка! — Елена Сергеевна, прошу вас, успокойтесь! Вам обязательно нужно это выпить! Борис Леонидович просил проследить, чтобы вы перед сном при… ай! Испуганная горничная пятилась от меня, прижимаясь к стенке, держа в вытянутой руке мензурку с лекарством. — Хозяин опять рассердится, если вы не выпьете, и запретит вам прогулки. Выпейте, прошу вас. А завтра пойдём в сад. Вы же любите гулять в саду! Там уже ёлку для вас нарядили. Я осмотрелась. Мелких вещей поблизости больше не было, я их уже все запустила в эту тупоголовую ведьму. Правда, она была очень проворной, и ни одна безделушка в неё не попала. Что ж, графин тоже неплох! Я взялась за прозрачную ручку, не выпуская из виду съёжившуюся у стены фигурку. — Елена Сергеевна, что вы де… «Эх, чуть-чуть промазала! Повезло жабе!» Графин влетел в стену рядом с её головой и рассыпался градом мелких сверкающих осколков, окатив заразу фонтаном апельсиновых брызг. — Пиздуй теперь в прачечную! Хозяин не любит замарашек! — мстительно произнесла я, обтирая липкие руки об ночную сорочку и с удовольствием разглядывая пятна сока на голубой униформе этой стервы. И добавила писклявым голосом, передразнивая мамзель: — Опять рассердится! И пойдём в сад! — и дальше продолжила уже своим, обычным: — Пошла вон! Не смей здесь больше появляться, пока я тебя не позову! Сама иди в сад, дура… погуляй! Гады вонючие, ненавижу вас! Я в несколько прыжков очутилась возле неё, вовремя притормозив, чтобы эта недотёпа успела выскочить за дверь, что она и сделала, испуганно повизгивая. — Эй, слышите, вы, шафки своего хозяина! Я нор-маль-ная! — прокричала вслед убегающей мартышке и ещё пнула вдогонку диванную подушку, невесть как оказавшуюся в моей руке. Как же я их всех ненавидела! Все эти бесстрастные рожи, приставленные сторожить меня и лечить от безумия. И все они прекрасно знают, что никакая я не безумная — я нормальная! «Ладно, порезвилась и хватит. Надо бы в душ, смыть с себя этот отвратительный запах тигриной похоти, которым пропиталось всё тело». Меня два раза в неделю приезжал трахать этот извращенец. Всегда пьяный, всегда ненасытный. Видимо, у его сучки проблемы были не только с деторождением. После его ненавистных ласк хотелось содрать с себя кожу. Он убрался отсюда час назад, а у меня до сих пор в горле першило от его вонючей спермы. Но на мытьё не оставалось времени, нужно быстро собраться и линять, пока эта идиотка не очухалась и опять меня не закрыла. *** В загородном московском доме моего мучителя я жила уже третий год. Родители думали, что я в Германии. Я позвонила им и сказала, что выхожу замуж за иностранца и уезжаю с ним на его родину. Мама плакала, просила приехать домой. Но куда мне было ехать с таким пузом? Сказала, что позвоню позже, но больше так и не позвонила. Решила, что как только рожу, устроюсь в Москве, вот тогда и свяжусь с ними. А ждать уже оставалось недолго. Но, видно, мне на роду написано страдать. Он увёз меня в Москву через месяц после рождения моей малютки, моей Алиночки. Мне удалось её увидеть всего два раза. Первый раз только родившуюся, в руках акушерки — синенькое тельце, чёрные слипшиеся волосики, сморщенное личико с кривящимся ротиком от хриплого писка-плача, судорожно сжимающиеся крошечные пальчики на малюсеньких ручках. Это всё, что я успела разглядеть. Я полюбила её сразу, в первую секунду, как только увидела. Мой родной, беспомощный комочек! Как же мне хотелось прижать к себе это живое, крошечное чудо — моего ребёнка. Но её тут же унесли в другую комнату. Я тогда была очень уставшая после почти двухсуточных мучений затяжных тяжёлых родов и сразу провалилась в глубокий сон. Но когда проснулась, то первое, что вспомнила — крошечное тельце моей дочурки. Я не могла с ней расстаться. Нет! Ни за какие богатства мира я не могла отдать своего ребёнка. У меня началась истерика, перешедшая в послеродовую горячку. Я пробыла в беспамятстве несколько дней. То проваливалась в небытие, то, очнувшись, опять начинала плакать и метаться по постели. Мне стали колоть транквилизаторы, привязывали к кровати. Чужие люди, равнодушные лица и ничего впереди. Мне нужна была моя девочка, больше я ни о чём не думала. Я умоляла каждого, заходившего в комнату, чтобы мне принесли мою дочку. Она голодная, а у меня груди лопаются от избытка молока, я должна её покормить. Но мне только говорили успокоиться и подумать о себе. О девочке заботятся её родители, а я суррогатная мать. Мне не нужно больше думать о ребёнке, он не мой — чужой. И туго перевязывали груди бинтами, чтобы перегорело молоко. А второй раз случился через две недели. Одна из медичек, ухаживавших за мной после родов, оказалась доброй женщиной и провела меня ночью в детскую. Я смогла немного побыть возле своей дочурки. Моя принцесса! Какая же она хорошенькая! Какие у неё славные реснички и бровки, маленький пуговка-носик, губки, сложенные в смешной треугольник, щёчки, как два мячика, крошечный остренький подбородочек. Волосиков видно не было из-за плотно облегающей шапочки. И на ручках были такие же, как шапочка, мягкие трикотажные рукавички. Взять на руки дочку сиделка мне не разрешила. Я только смогла погладить её через одеяльце и постояла рядом несколько коротких минут. А потом, когда вернулась в свою комнату, проплакала всю ночь. Как? Как я могла согласиться отдать моё сокровище? О чём я только думала? Что же делать теперь, как теперь жить? Той женщины я больше не видела, а меня стали запирать на ключ. Видимо, и здесь были понатыканы камеры. С той ночи я начала сходить с ума. Сначала плакала, потом перестала разговаривать, перестала есть. Меня пробовали кормить насильно. Тогда я стала агрессивной. Меня связывали и оставляли так на несколько часов. Опять кололи какие-то лекарства. Я успокаивалась на некоторое время, потом опять всё повторялось. Я хотела свою малютку, свою принцессу. Я умоляла Бориса вернуть мне мою дочку. Мне ничего не надо, только отдайте мне её, и я уйду. И всё забуду. Только верните! Случайно узнала от одной из горничных, что мою Алиночку эти уроды назвали Евой. Идиоты! Как можно было назвать моё сокровище именем этой потоскухи-прародительницы? Ева! Только в маленькую никчёмную змеиную головку его полевой мыши могло прийти это идиотское имя! Тупая извращенка! Сама ты, блядь, Ева недоделанная! Ходячий детский могильник, не способный выносить ребёнка! Мою доченьку зовут Алина! Алиночка! Аленький мой цветочек! — Я всё равно вырву тебя из тигриных лап! Мы уедем от них далеко-далеко и будем жить только вдвоём — я и ты! Твоя мамочка обязательно что-нибудь придумает! Но ничего придумать я не успела, оказавшись через месяц в Москве пленницей этого чудовища. *** И вот наступил день, когда я должна наконец вырваться из лап когда-то любимого, а сейчас люто ненавистного мне тигра — моего тюремщика и насильника, отнявшего у меня мою девочку. Я дождалась, когда в коридоре всё стихло, и осторожно выглянула за дверь. Мамзель умчалась, оставив её открытой. Этого я и добивалась! «Идиотка! Завтра тебя выкинут отсюда, как и твоих предшественниц! Так вам, клушам, и надо! Ради вонючих денег готовы на всё! Плевать, что я медленно подыхаю в этой клетке! Вам меня не жалко!» Я уже успела переодеться в мягкие трикотажные брюки, футболку и толстовку. Теперь нужно осторожно пройти вниз в гардеробную. Там моя верхняя одежда и обувь для прогулок. Потом через кухню пройти к двери служебного хода, затем быстро пробежать расстояние до ворот. Охрана сидит у центрального входа с другой стороны дома. Эти же ворота всегда на замке. Но в них есть небольшая дверца. А от этой дверцы у меня есть ключик. Я его раздобыла у одного из охранников. Я давно заметила, как он на меня смотрит. Молодой парень, ничем особым не примечательный. Он появился здесь месяца четыре назад, и я бы даже не обратила на него внимания (все его охранники были для меня просто тупыми марионетками), если бы он так на меня не пялился. Однажды решила с ним заговорить. Моя тюремщица как раз отошла ненадолго, оставив меня на его попечение. Дура! Так началась моя тайная дружба с Егором. Наши отношения были определены сразу: он хотел меня, а я хотела на волю. В доме все спали: была глубокая ночь. Я потихоньку спустилась по лестнице. Постояла, прислушиваясь… Тихо. Пробежала по коридору в гардеробную, быстро схватила пуховик, шапку и короткие сапожки-дутыши. Решила, что оденусь уже возле двери, на выходе. Не хотела задерживаться ни на минуту: страх быть пойманной гнал вперёд. Самое опасное — незаметно пробежать до ворот. Конечно, камеры меня зафиксируют, но их проверят только завтра утром, если мамзель не очухается и не вспомнит про незапертую дверь, и не обнаружит моё исчезновение ещё раньше. А я уже тем временем, надеюсь, буду далеко. Поэтому сейчас нужно торопиться! Дверь из кухни на улицу была закрыта на задвижку: никому из обслуги и в голову не могло прийти, что у сумасшедшей идиотки, какой меня тут все считали, хватит ума сбежать. Лампочка у входа не горела, что мне было на руку. Я осторожно прикрыла дверь кухни и, ещё постояв секунду прислушиваясь, пулей полетела к воротам. Всё! Я почти у цели. Теперь открыть дверцу. Замок никак не поддавался. Видимо, дверь давно никто не открывал. Пальцы уже начали коченеть на морозе, сердце выскакивало, глаза застилал пот, а я всё пыталась провернуть застрявший в одном положении ключ. Ничего не получалось. Я заплакала, подвывая от злости и беспомощности, проклиная всё на свете — себя, свою несчастную судьбу, ненавистного гада, превратившего мою жизнь в ад, всех своих тюремщиков и весь род человеческий, которому было наплевать на мои мучения. Скулила и проклинала, не переставая дёргать чёртов ключ окоченевшими пальцами. Вдруг внутри что-то щёлкнуло, ключ повернулся, и дверь дрогнула, слегка приоткрывшись. «О Господи! Слава тебе!» Я выскочила наружу и с быстротой молнии побежала по заснеженному полю к темнеющему вдалеке лесу. До него было не больше двухсот метров, как объяснял мне Егор, но мне эта дорога показалась вечностью. Бежать уже не получалось. Снег был рыхлый, ноги проваливались, и каждый шаг давался с трудом. Спотыкалась, падала, поднималась и брела дальше, с неимоверными усилиями преодолевая каждый метр пути. Пальцы рук без варежек уже ничего не чувствовали, глаза застилала пелена, сердце выскакивало из груди, отдаваясь набатом в висках. Наконец, с ног до головы облепленная снегом, без сил, я добралась до опушки. Это был на самом деле не лес, а полоса лесопосадок. За ней трасса, где меня должен ждать Егор. Связи у нас, естественно, не было., я просто очень надеялась, что он меня всё ещё ждёт, иначе мои мучения — всё зря. Два дня назад он передал мне записку, в которой написал план моего побега. Всё, что мне было нужно — устроить скандал горничной, довести её до истерики так, чтобы она забыла запереть дверь. Что-что, а скандалы устраивать я умела! И всё-таки его план был чистой воды авантюрой и мог провалиться на любом этапе от любой случайности. И, может быть, оттого, что всё это было от начала и до конца абсолютным безумием — план удался. Вот только ждёт ли он меня ещё? Я потратила на дорогу гораздо больше времени, чем он планировал, и он мог уехать, решив, что мне не удалось вырваться из дома. Я преодолевала последнюю преграду, продираясь сквозь заснеженные кусты, спотыкаясь о торчащие, но невидимые под снегом плети корней, перелезая через завалы из ветвей и сучьев. Едва живая, выбравшись из этой чёртовой лесополосы и тут же по пояс провалившись в глубокий кювет, который в темноте приняла за ровный снежный наст, я разрыдалась. Сил больше не было, а руки окоченели и уже не слушались. Темно, я в яме по пояс в снегу, и никого вокруг. Помощи ждать неоткуда, а самой мне уже не выбраться — просто нет сил. Я ревела уже навзрыд, понимая, что здесь и останусь. Утром кинутся на поиски и найдут окоченевший труп сумасшедшей идиотки. И вдруг сквозь слёзы увидела протянутую руку. Я на мгновение затихла и подняла голову: вверху, наклонившись ко мне, стоял Егор. Из последних сил ухватилась за его руку ничего не чувствующими пальцами. Я рычала и хрипела, как раненая волчица, но руки Егора не выпускала, хотя было чудовищно больно. Мне казалось, что пальцы сейчас отвалятся или уже отвалились. Он подтянул меня за пуховик и рывком вытащил из кювета. Мы упали на обочину и лежали неподвижно какое-то время. Потом он помог мне подняться, отряхнул и довёл до автомобиля, стоявшего метров за двадцать отсюда. Егор помог забраться на заднее сиденье, и, наконец меня окутало тепло. Я буквально повалилась кулём, не в силах сидеть, держа перед собой огнём горевшие пальцы. Пальцы ног тоже ломило, и я попросила снять с меня сапожки. Тогда подтянула ноги, и вся уместилась на тесном сиденье. Егор накрыл меня сверху какой-то жесткой тряпкой, достав её из багажника, подоткнул со всех сторон ноги. От тряпки тянуло сырой мешковиной, но зато я начала согреваться. Егор сразу же рванул с места, сказав, что ехать прилично и надо успеть, пока не начало светать. Боль постепенно успокаивалась, оставив только несильные покалывания. Я натянула пониже рукава, сомкнула рукав в рукав, спрятав руки, как в муфту и, пригревшись, уснула. Тимур Пашка спал наверху, а мы с Таей сидели внизу в просторной кухне-столовой на широком удобном диване и разговаривали, попивая зелёный чай. — Даже не знаю, что тебе сказать, — начала Тая, задумчиво взглянув на меня, сидевшего в нетерпеливом ожидании, и сделала глоток из тонкой фарфоровой чашки. Мы приехали к Тае два часа назад. Она встретила нас одна. Её помощница, как Тая её называла, так и не захотела спуститься вниз и познакомиться с нами, хотя Тая ей предлагала. А мне так любопытно было увидеть ещё одного человека из их мира. Пашка немного нервничал, но старался казаться спокойным. Я его понимал: не слишком приятно встретиться со знакомым, которого не помнишь. Но Тая была приветлива, к Пашке особо не приставала, и он постепенно расслабился и даже начал улыбаться и принимать участие в разговоре. В основном мы вспоминали наше детство — летние месяцы в деревне. Лазанье по заборам, купание в Пестрянке, хождение в лес по грибы-ягоды, вечерние посиделки на поляне у костра, рыбалку — всё, что приходило на ум, и в чём Тая, как наша подружка, принимала участие. В общем, врали сообща напропалую. Тая совершенно непринуждённо перешла к рассказу о кристаллах, которые я тут же достал. Заготовленная легенда — всё, как договаривались: Урал, дед-геолог, неразгаданная загадка природы, источник энергии, подарок нам на память. Про удивительные свойства камней она рассказала сама и тут же предложила Пашке испробовать, заранее предупредив, что это абсолютно безопасно и ничего, кроме пользы, не принесёт. У меня пот бежал струйками по спине, пока мы самозабвенно врали про «наше детство». Как ни странно, Пашка внимательно слушал и верил во всю эту ахинею. Действие кристалла ему страшно понравилось, он даже восторженно хохотнул и потом долго вертел его в руках. В итоге Пашкин кристаллик благополучно исчез в его кармане, а мы с Таей облегченно выдохнули. Тая угощала нас пельменями, приготовленными совместно с Амалией. После пили чай с тортом, который мы привезли с собой вместе с букетом белых лилий. Пашка самолично вручил Тае цветы извинениями за неуклюжее поведение в метро. Обед закончился, время шло, и я начал нервничать: не представлял, как подвести нашу неторопливую беседу к главной теме. Но Тая сама всё устроила, сказав Пашке, что у неё есть к нему несколько вопросов и, если я не против, она бы хотела поговорить с ним с глазу на глаз. Она сказала это так непринуждённо, с такой доброжелательной улыбкой, что мне это совершенно не показалось «обидным», а Пашке — неуместным. Мы оба согласились, и они, оставив меня смотреть телевизор, поднялись наверх. Конечно, мне было не до развлечений. Телевизор я тут же выключил, и пока они были наверху, места себе не находил. Ведь, по сути, решалась моя судьба. Что скажет Тая, какой приговор мне вынесет? Что там вообще происходит? Не психанёт ли Пашка, не ринется ли из дома, послав нас обоих куда подальше? Я не представлял, как можно его уговорить на это «сканирование», ведь он так болезненно воспринимает любые разговоры о его амнезии, считая себя из-за неё «неполноценным». А Тая для него, вообще, чужой человек. Вдруг он после всего этого больше не захочет меня видеть? Скажет, что я его унизил, подставил и предал, и наш путь к доверительным отношениям оборвётся в самом начале. Я себя до того накрутил, что готов уже был подняться к ним и прекратить это всё. Несколько раз подходил к лестнице, делал шаг на ступеньку и… останавливался. Сверху не доносилось ни звука. Наконец устав метаться, я упал в угол дивана и, тупо глядя перед собой, стал ждать: «Будь что будет!» Тая спустилась через час — самый долгий час в моей жизни. — Я ничего не увидела — никаких отклонений. Паша абсолютно здоров, и его мозг функционирует, как и положено функционировать мозгу здорового молодого человека. Я даже не увидела никаких следов травмы, абсолютно никаких следов оперативного вмешательства. Ничего, понимаешь? — И… и что это значит? — Что это значит? — эхом повторила Тая мой вопрос. — Это значит, что у него нет никакой амнезии. Ну… в медицинском смысле. Тут другое, связанное с психикой. Какой-то психологический блок. Видимо, было некое событие, значительно повлиявшее на его психосостояние. Возможно, эта самая авария. Он увидел мчавшуюся на него машину и очень сильно испугался, а его нервная система создала вот такую своеобразную защиту-блок, выключив память. Но не частично, а полностью. По-другому объяснить в Пашиной ситуации причину потери памяти я не могу. Тут надо глубокое обследование, но ваша наука до таких высот, чтобы досконально расшифровать работу мозга, особенно участка, отвечающего за память, ещё не дошла. И дойдёт нескоро, лет через сорок-пятьдесят примерно. А то, что я тебе сказала — мои выводы, это лишь предположение. Она замолчала. Я «переваривал» услышанное и не понимал, что же дальше. Тая видела моё состояние и не мешала. Тоже думала о чём-то своём, время от времени поднося чашку ко рту. — Тая, как ты считаешь, его это… ну… состояние, оно долго продлится? Это же не навсегда? Тая замялась, но потом, усмехнувшись, ответила: — Тимур, я, вообще-то, этим не ограничилась — одним сканированием, а предложила Паше провести сеанс гипноза, и он согласился. — Что? — я ушам своим не поверил, — Паша согласился?! Нет, я был в полном ахере! Чтобы упрямый и недоверчивый Паша на такое согласился? Она что, знает волшебное слово или у неё особый дар убеждать? — Я даже не представляю, как ты вообще смогла его уговорить? Тая улыбнулась: — Да я его особо и не уговаривала. Сказала, что могу попытаться помочь, если он хочет восстановиться. Паша согласился. — Ох, Насть, ой, прости, Тай! Что-то уж всё больно просто у тебя вышло! Чтобы Пашка да согласился… Я даже заикнуться боялся, — с сомнением посмотрел я на Таю. — Ну, ты боялся, а я не побоялась. О таких вещах нужно говорить прямо. Человек должен сам решать: нужно ему это или нет. Вот он и решил, что ему — нужно. Без его согласия я бы ничего делать не стала. Ты же знаешь, что я не могу вторгаться в жизнь людей вашего мира. И не хочу… — помедлив, добавила, — с некоторых пор. И потом, ты не забыл, что я другая? Я умею… — она загадочно улыбнулась, — убеждать. — Ладно, я понял. Что насчёт гипноза, расскажешь? — Сейчас, только Пашу проверю, — поднялась Тая и пошла наверх. Я кивнул, и стал терпеливо ждать. Мне тоже хотелось на него посмотреть, но я не решился сказать Тае об этом. Встал, прошёлся по комнате и остановился у окна. Надо сказать, что окна столовой были большими — во всю стену. Сразу за домом, буквально в нескольких метрах, начинался лес. Окутанные снегом деревья росли так близко, что даже верхушек не было видно, а ветви почти доставали до нетронутого морозом стекла. Снег лежал ровным слоем, насколько хватало глаз: ни птичьих следов, ни следов человека, как будто дом стоял не на окраине посёлка, а посреди дремучей тайги. Я даже поёжился, непроизвольно передёрнув плечами. Прав был Пашка: как Тая не боится здесь жить, в такой глуши? Тут вспомнилось, что она что-то говорила про защиту. Похоже, защита была действительно надёжной, раз она так спокойно себя здесь чувствовала. Мои размышления прервала Тая, спустившись с лестницы. Мы опять устроились на диване. — Ну, как он? — спросил я про Пашку. — Спит. Всё хорошо, скоро будить пойду, — коротко улыбнувшись, ответила Тая и продолжила, сосредоточенно сведя брови: — Так вот, о сеансе гипноза… Паша неплохо помнит своё детство, особенно, как жил на каникулах в деревне. Про маму мне рассказывал, но немного, в основном про бабушку Липу. Видимо, для него это самые яркие воспоминания. В деревне у него был друг Мишка. Про него рассказывал, как ездили с его родителями на покос, как рыбачили, как в речке купались. Даже про цыплят, которые у Мишки жили во дворе в загончике из проволочной сетки. Ну, в общем, разные бытовые подробности деревенской жизни. — Про Мишку? Странно! — не смог я сдержать удивления, — Да не слишком-то они и дружили. Так… пересекались иногда. Мишка — это наш приятель деревенский. Хороший парень, но мы с ним не так уж и часто общались. Он старше нас и больше за девчонками бегал, — я усмехнулся, вспоминая, — Такой, знаешь ли, женский угодник. Девушек часто менял, они из-за него дрались даже. А Пашка… Пашка-то тут при чём? Тая задумчиво слушала меня и не перебивала. Наконец я заткнулся. «И чего встрял? Терпения дослушать не хватает?» — Извини, Тая, перебил тебя. Продолжай, пожалуйста! Про меня что-нибудь говорил? — Нет, про тебя, Тимур, он ничего не говорил. Тебя в его воспоминаниях нет, — она внимательно посмотрела на меня и добавила: — Совсем. — Как это… нет?! — я с плохо скрываемым изумлением взглянул на Таю, — И в деревне нет? — И в деревне. Он всегда дружил с Мишей. И, вообще, Паша только про детство вспомнил. Примерно, лет до четырнадцати. А дальше я не смогла ничего узнать, у него началась паника, пульс участился. Я сразу остановила сеанс. Я сидел в полном ступоре. «Как такое возможно, что меня нет в Пашкином детстве? Меня что, из его головы стёрли ластиком? Тогда, получается, дело не в аварии, а… во мне? Его мозг вычистил меня из памяти, а поскольку я был рядом всю его жизнь… он всё забыл. Господи, да ведь вся Пашкина жизнь связана со мной, а не, блядь, с Мишей! Какой, нахер, Миша?! Я это был. Я! А не Миша. Так… до четырнадцати лет… А что потом? Почему до четырнадцати? Потому что в это время Пашка понял, что не такой, как все, так получается? А почему он понял? Да потому что он влюбился в меня. Блядь! Бля-а-дь, я же это видел, чувствовал, только притворялся, что ничего не замечаю. Смеялся даже над ним про себя! Ну, не смеялся, так… подсмеивался. Я же сам тогда зелёный был, но не дурак же, всё видел и всё понимал. У него же на мордахе это было написано! Друг, бля! Нахер таких друзей! Сколько лет он рядом со мной, говнюком, мучился, а я ещё с Ленкой дружил. Ему ещё пытался про нас с ней рассказывать. Игрался с ним, как кошка с мышкой. Доигрался — стёрли меня! Чё же теперь делать-то?» — Тимур, ты в порядке? — спросила Тая, обеспокоенно всматриваясь в моё лицо. — А? Д-да, всё нормально! — Я тогда пойду будить Пашу. Может, умоешься прохладной водичкой? Что-то ты неважно выглядишь. Хочешь, сделаю массаж головы? — Нет, Тай, не нужно. Я щас… умоюсь пока, ты иди. — Паша будет спрашивать как прошёл сеанс. Что мне ему сказать? — Не знаю, Тая, — я склонился к коленям и потер лицо руками, — Я сейчас ничего не знаю. Отняв от лица руки, растерянно посмотрел на Таю и дрогнувшим, осевшим от волнения голосом попросил: — Тая, пожалуйста, не говори ему, что он меня не помнит. Можешь? — Тимур, что между вами произошло… до аварии? Было что-нибудь? — Я сейчас ни о чём не могу говорить, — глухо произнёс я, опять закрыв ладонями лицо, — Мы с тобой потом всё обсудим, позже, — я отнял руки и повторил просьбу: — Просто не говори про меня Пашке, мы только начали снова сближаться, понимаешь? Просил и не верил, что Тая меня послушает, но всё равно продолжал просить. Мне было необходимо её убедить, заставить скрыть от Пашки правду обо мне, начисто стёртом из памяти. — Я очень боюсь его опять потерять. Если расскажешь, как есть, он может оттолкнуть меня, вообще, послать куда подальше. Перестанет мне доверять, и я уже ничего не смогу сделать. Поэтому, очень тебя прошу, ничего не говори! — Хорошо, так и быть, не скажу. Я знаю, что ты желаешь ему добра, но ты должен мне рассказать, что у вас произошло. Это важно. Обещаешь? — Тая, я не могу обещать, что расскажу всё, не хочу тебе врать. И, потом, я ещё сам всей ситуации до конца не понимаю. Мне нужно подумать, самому во всём разобраться, но мы обязательно поговорим. — Ладно. Иди в ванную, умойся. Она по коридору направо. Полотенце возьми на полке в корзинке. Там увидишь. И свари, наверное, себе кофе. С кофеваркой умеешь управляться? *** Домой мы возвращались уже в начинающихся сумерках. За рулём был я. Пашка попросил, сказав, что у него «заторможенность какая-то в мозгах, лучше не рисковать». Дорогой почти не разговаривали. Пашка подрёмывал, привалившись к окну, а может, просто сидел, думая о чём-то своём. А я боялся задать ему лишний вопрос, не зная, как он отреагирует. Да и сконцентрировал всё внимание на дороге, опыта вождения у меня было не слишком много. Иногда, когда приезжал ненадолго домой, ездил на внедорожнике отчима, своим же транспортом пока не обзавёлся, хотя права были. Но Пашкину Аннушку вести было легко: умная машинка — всё понимала с полуслова. Я припарковался возле Пашкиного дома, где у него был свой, застолблённый карман — никем не занимаемое место. Вдруг Пашка сказал: — Тём, оставайся у меня. Чёт одному не хочется, да и тебе ещё до дома пилить на метро с пересадками. Останешься? — с надеждой посмотрел на меня друг. Я улыбнулся: — Останусь… если выделишь зубную щётку. Пашка сразу повеселел и со смешком ответил: — Не боись, всё выделю, даже спальню с отдельным толчком, — и, посерьёзнев, добавил: — Просто хочется знать, что в доме ещё кто-то есть. Дома Пашка оживился, и я немного успокоился. Ужинать мы не стали, только взяли с собой в гостиную по кружке чаю — я с лимоном, а он с молоком — и устроились в уютных креслах. Пашка забрался в своё кресло вместе с ногами, подогнув их под себя, и был похож на сонного котёнка. Я сосредоточил всё своё внимание на чае, стараясь поменьше смотреть на эту крышесносную картинку. Но мой непослушный взгляд то и дело возвращался и приклеивался то к белым разлохматившимся вихрам, то к жилке на тонкой шее, то к низкому вороту майки, не прикрывающему по-мальчишески щуплую грудь. К своему ужасу я начинал ощущать нарастающее возбуждение. На мне была Пашкина белая безразмерная футболка с лимоном, так что внешние признаки моего позора были скрыты от рассеянного внимания суслика. Он вообще смотрел не на меня, а куда-то в сторону, то и дело поднося кружку к губам и шумно прихлёбывая горячее молоко с капелькой зелёного чая. При этом я остановившимся взглядом наблюдал, как подрагивал его еле заметный кадычок, и непроизвольно от волнения сглатывал слюну, заслоняя себя кружкой. А Пашка сменил позу, скрестив по-узбекски ноги, и слегка наклонился вперёд, опустив на колени расслабленные руки. При этом отвисший ворот блядской майки открыл весь суслячий торс, почти до самого пупа. Я сглотнул и снова прикрылся кружкой, пытаясь перевести дыхание и остудить накатывающий волнами жар горячим чаем. Мне понадобились нечеловеческие усилия, чтобы сохранить спокойное выражение лица, когда Пашка наконец поднял на меня глаза и спросил: — Тая тебе что-нибудь рассказывала? Как всё прошло? Дело в том, что как только Пашка с Таей спустились вниз, он сразу засобирался домой, сославшись на то, что на дворе уже темнеет, а ехать неблизко. Но было видно, что обсуждать ему ничего не хочется. И в душе я его понимал: не слишком приятно выступать в качестве испытуемого объекта. А Пашка, к тому же, был до крайности самолюбив. Я тогда ещё подумал, что он не хочет разговаривать при мне, а собирается встретиться с Таей тет-а-тет, без лишних свидетелей. — Ну так, в общих чертах, без подробностей. Встретишься с ней — расспросишь, ответил я на вопрос. При этом чувствовал себя как уж на сковородке: боялся, что Пашка заметит моё «странное» состояние, а ещё опасался неудобных вопросов. Он ведь не дурак, понял, что к Тае мы ездили неспроста, и с волнением ждал, что он об этом скажет, а возможно, даже упрекнёт, что я был с ним не до конца честен. Но он спросил совсем другое: — Тём, а кто такой… Миша?