Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Тимур — Миша? — переспросил я, про себя с досадой подумав: «Миша сегодня когда-нибудь закончится?» — Почему ты спрашиваешь, вспомнил? — Не то, чтобы… — неопределённо ответил Пашка, дёрнув плечом, — Я во сне видел парня. Он сказал, что его зовут Миша. — Сон расскажешь? — спросил, стараясь выдерживать спокойный тон, но внутри всё напряглось. «Это что получается? Меня из Пашкиной головы стёрли, и теперь на моём месте Миша? Интересно, что там за сон… с Мишей? Пашка с ним практически не общался, разве что одно лето, когда совсем малым был, лет семь назад. В тот раз мы с родителями в Геленджике почти всё лето были. Зимой я воспаление подхватил, вот меня и возили морским воздухом подышать. А Паша к Мишке тогда и бегал, раз меня не было. Тот сам тогда ещё подростком был, потом как-то сразу вырос, девочки начали интересовать, не до Пашки ему стало. И это лето без меня вытеснило всю нашу дружбу? Это нормально, вообще?!» Пашка рассматривал заусенец возле ногтя и не спешил отвечать. Поднялся из кресла и пошёл в соседнюю комнату, на ходу бросив: — Щас… — Вернулся с маникюрными щипчиками и, снова усевшись с ногами, начал аккуратно обрезать возле ногтя. — Паш? — напомнил я о себе. Он мельком глянул на меня и, опять занявшись своим ногтем, ответил: — Да, я плохо помню… Так… отрывки какие-то… Я лежу в комнате, потом туда парень зашёл… Да, не помню я! Он назвал своё имя — Миша. Всё! — Ну, есть такой Миша. В деревне Новожилово живёт, куда мы на лето приезжали. — И что? Я с ним дружил? — Ну, как?.. Так… пересекались иногда, он старше нас, чё ему с нами, с малышнёй было возиться? Но пацан он нормальный, его в деревне уважают. Пашка положил щипчики на стол и сидел, задумавшись. Я тоже помалкивал, ждал, что он ещё скажет. — Ладно, давай на боковую, поздно уже, — подхватился он с кресла, — Пошли, комнату твою покажу, только кружки в мойку унесу. Он забрал со столика кружки и ушёл на кухню. Потом мы поднялись наверх. Пашка шёл впереди: протяни руку — и коснёшься. Такой близкий и такой далёкий сейчас был мой суслан. — Это моя, — он показал на дверь, — а твоя рядом. Там в ванной всё есть, увидишь: и щётка, и полотенце, и халат. В шкафу найдёшь переодеться. Бери — не стесняйся. В общем, располагайся. Пока! — и, махнув мне рукой, скрылся за дверью своей комнаты. Вот и поговорили. Комната в молочно-кофейных тонах была уютно обставлена и похожа на гостиничный номер: никаких лишних безделушек или личных вещей. По всему было видно, что комнатой давно никто не пользовался. В стену встроен зеркальный шкаф-купе, посередине двуспальная кровать с тумбочками, узкий стол у стены, два стула, в углу кресло с накидкой из искусственного меха белого цвета. Кровать тоже застелена белым. Единственным серым пятном выделялись подушки и сложенный в ногах плед. Дверь с красивой вставкой из рифлёного стекла вела в ванную. «Видимо, это гостевая, как принято в приличных домах», — подумал я, оглядывая своё временное жилище. Взгляд остановился на картине в белой багетной рамке, висевшей над столом. Я подошёл поближе. Это была репродукция хорошо знакомой мне картины французского художника Клода Моне «Сорока». У меня дома в Ключе есть книга-альбом живописи разных художников. Давно, ещё в детстве, мне подарила его мама, и я часто подолгу его рассматривал. Эту картину помнил очень хорошо. На картине изображена зима: морозный солнечный день, деревья в в снегу, на заднем плане то ли поле, то ли озеро — из-за снега непонятно, но мне всегда думалось, что это озеро подо льдом, занесённым снегом. На переднем плане небольшая полянка, за ней плетень с шапками снега и покосившаяся калитка — вход в чей-то двор. За деревьями во дворе виден дом — продолговатый, как барак. А на верхней поперечной жерди калитки сидит сорока. Судя по вытянутым теням калитки и плетня, день клонится к вечеру. Скоро солнце уйдёт за горизонт и наступит вечер. Ничего особенного. Но картинка притягивала меня, как магнит. Слишком всё было настоящим, как будто на фото: и розоватый от заходящего солнца снег, и белая дымка вдалеке, и чёрные скелеты деревьев, и даже сорока. Что самое странное — от картины реально веяло холодом. Я всегда подолгу, как прилепленный, разглядывал этот зимний, застывший пейзаж, сам не зная почему. И вот сейчас, глядя на картину, я ей кивнул, словно поздоровался со старой знакомой. А на душе было тоскливо, как, наверное, той сороке посреди заснеженного безмолвия. Ей было холодно, а у меня все мысли были о Пашке: «Что он там видел в своём сне? Почему такой мрачный? Может, это просто последствия гипноза? А что, вполне может быть. Хреново, когда у тебя в мозгах шарятся. Но раз он меня спросил, что за Миша, значит Мишку не помнит. А, может, что вспомнил, но рассказывать не хочет?» Я переместился в ванную, сверкающую никелем и ослепительной белизной. Только пол был выложен черной плиткой. Постоял в кабинке под тёплыми струями, смывая с тела душистую пену и усталость утомительного дня. Халат надевать не стал: обернул полотенце вокруг бёдер и заглянул в шкаф в поисках трусов и ещё-какой одёжки. На полках стопкой лежали прозрачные упаковки с разным бельём: футболки, майки, боксеры, спальные пижамы и даже носки. На верхней полке двумя стопками — полотенца разных размеров. И, похоже, ими ещё никто не пользовался. «Ну, точно, как в отеле — номер «Люкс»!» Выбрал себе пижамные штанишки, погасил свет и лёг под тонкое, воздушное одеяло. Постель обволокла приятной мягкостью и теплом, но сон не шёл. Меня будоражило и волновало близкое соседство с Пашкой. Он был рядом! Через стенку! В соседней комнате! И абсолютно недостижим! Вдруг вспомнились дни, когда мы были заперты в й тёмной подвальной комнатушке в Безвременье. Я, как привык с детства, спал на спине, а Пашка, притулившись сбоку, засыпал, уткнувшись в моё плечо носом и протянув руку поперёк живота. Я даже сейчас ощущал его щекочущее дыхание, его запах — топлёного молока и ещё чего-то, присущего только Пашке. Смешно сказать, но сейчас, лёжа один в шикарной кровати, я завидовал тому себе, спящему на жёстком матрасе с прижавшимся сбоку Пашкой. «Тогда он был рядом, и я мог к нему прикасаться, мог обнять, взъерошить спутанные волосы. Там мы были, как единое целое — вдвоём на тесном пятачке замкнутого пространства. Сейчас я тоже в замкнутом пространстве своего одиночества. Он рядом, но его нет, я ему больше не нужен. Просто приятель! Может, ему рассказать, что я — гей, как и его отцы? Ну, может, не совсем гей, к женщинам у меня нет неприятия, просто мне никто не нужен, никто — кроме Пашки. Может, правда, лучше сказать? Ведь если сам догадается, будет ещё хуже! Что он обо мне тогда подумает? Что я врал, притворялся? А если я нечаянно сорвусь? Вот как-нибудь не выдержу и… сорвусь? Что тогда? Зная его характер, даже боюсь представить, что будет. Но я-то не железный, на сколько меня ещё хватит? Сегодня уже чуть не сорвался, когда он в кресле ёрзал — позы менял. Без него не могу и рядом с ним подыхаю. Это как болезнь. Заболел и не могу вылечиться. Хроническая зависимость на всю жизнь. Я ведь пробовал. Два года без него! Загнал подальше вглубь свою больную любовь и жил. Да не жил — существовал, пытался жить. Даже пытался вновь полюбить. Смешно! Как можно кого-то полюбить, если уже любишь, если боль не отпускает? Идиот! Испортил жизнь Глебу. Теперь он сторонится меня, бежит, как от чумы. Они опять всё время с Катей, а я, как и раньше — один. Надо как-то с ним налаживать, ну, хоть какие-то, приблизительно нормальные отношения. Всё-таки полгода были вместе, чё ж теперь, врагами остаться? Нет, я ему точно не враг! Если бы не Пашка, может, так и дальше бы жили. Только вот нахрена ему такое счастье? Это у меня всё по-уродски, он-то почему должен из-за меня рушить свою жизнь — жить с дебилом, который не любит и не полюбит никогда? Он в конце концов это поймёт. Пройдёт какое-то время, и он отвыкнет от меня, а, может, и встретит кого, не будет же всю жизнь один. А ты? Ты будешь? Вдруг Пашка никогда тебя не вспомнит? Ты же стёрт, тебя теперь, вообще, там не ночевало, в его голове. Нету тебя там! Невидимка ты, блядь! Воздух! У него в башке теперь Миша. А в реале — Ксюша. Зря я его к Тае отвёз, ох, зря!» Я поворочался, укладываясь поудобнее, и постарался заснуть, но мысли продолжали роиться в голове, не давая покоя и прогоняя сон. Постель уже не казалась такой мягкой и уютной, напротив, тело горело от жёсткой простыни, одеяло казалось слишком жарким, а подушка никак не укладывалась, как нужно. Помаявшись пару часов, я сел в кровати, тупо вглядываясь в размытые в темноте очертания чужой комнаты. И мысленно продолжал вести бесконечный диалог с самим собой. «Так, стоп! Чё ты кипишуешь раньше времени? Ничего ещё не случилось! Вон, домой тебя позвал. Ну и что, что настроение плохое, у него и раньше так бывало… Перепады, давление, мож, скачет… Господи, чё ты несёшь, какие перепады, какое давление, ему же не шестьдесят лет, давление, блин! Завтра проснётся и будет как обычно — в настроении. Ему же Тая в черепушке покопалась, вот он и психанул. Это ж тебе не в карман руку сунуть, понимать надо. А Миша… Ну, приснился ему Миша, сидит где-то у него в памяти. Вот Тая гипнозом его откуда-то и вытащила. Мало ли, чего у него там ещё сидит, оно же никуда не делось, просто там все воспоминания блок стоит. Забор, бля, бетонный! А строитель — ты! Ты его, сука, и выстроил! Ты! Из-за тебя всё! После того поцелуя с Ленкой. Пашка видел. И ушёл. Ксюху пошёл целовать. А ты повёл себя, как пацан — в псих ударился, нет, чтобы сразу подойти. И чё б ты сказал? «Какого хрена ты её цкелуешь?» А он бы чё ответил? А он бы: «Не твоё собачье дело, пиздуй к своей Лене и продалжайте сосаться дальше!» Да. Так бы и сказал. Он же у нас не такой деликатный, как ты. Ну, пусть бы в морду дал, я бы стерпел. Чувствовал же вину перед ним из-за этого грёбанного поцелуя. Господи, ведь у нас же всё хорошо было! А теперь что? Сам его Ксюше на блюдечке преподнёс. Даун, ты, бля!» Сидеть уже тоже не мог, встал и походил по комнате, потом выглянул в окно. На улице мела и завывала метель. Сквозь снежную круговерть в соседних многоэтажках тут и там жёлтыми, оранжевыми, голубыми прямоугольниками светились окна. Шёл второй час ночи, но многие, как и я, не спали, и за каждым окном шла своим чередом чья-то жизнь. Кто-то в ней был счастлив, а кто-то, как и я, страдал и, может быть, ещё надеялся на счастье. Я, во всяком случае, надеялся. Очень! От этой мысли, от непреодолимого желания увидеть Пашку — вот прям сейчас, немедленно, хоть одним глазком, меня бросило в жар. Я даже дёрнулся к двери, но вовремя остановился. «Что за идиотизм, Тимур? Время — ночь! Куда ты собрался? Как вор, прокрадёшься в его комнату, и что дальше? Будешь стоять истуканом у его постели? А он проснётся, тогда что? Как ты объяснишь ему, что забыл в его спальне?» Я с трудом подавил эту бредовую мысль и, чтобы остудить свой пыл, открыл створку окна и подставил лицо и грудь ветру, тут же набросавшему в меня пригоршни обжигающе-холодных, колких снежинок. Я вдыхал морозный воздух и постепенно приходил в себя. Паша «Вот интересно, как этой девчонке, Тае этой, так просто удалось меня уломать? Даже не знаю, почему я ей поверил. Что она там говорила? Нельзя опускать руки, так, кажется? Ещё что-то сказала, типа, ты сам должен захотеть всё вспомнить. А я что, не хочу, что ли? Хочу, ещё как! Если не получается, что я могу? «Давай, попробуем поискать причину», — предложила она. Ещё спросила, доверяю ли я ей. Сказал, что доверяю. Даже не подумал, само вырвалось. Ага, вижу первый раз и сразу: «Доверяю!» Офигеть! Посмотрели. Полежал с закрытыми глазами, а она рядом на стул присела. Не трогала меня, ничего такого, а я вдруг почувствовал, как по голове и по всему телу разливается тепло, и как будто по макушке и затылку мурашки забегали, но не сильно, а так — приятно. Я и не заметил, как ненадолго задремал. Не то, чтобы уснул, а так — в полудрёме. Когда очнулся, такой прилив бодрости почувствовал во всём теле, прям, хоть вставай и беги. Интересно, как она это делает? Потом Тая предложила мне попробовать что-то вспомнить под гипнозом. И я опять согласился. Как будто опоила чем-то: что ни скажет, я со всем соглашаюсь. Может, она колдунья? Попросила меня расслабиться, закрыть глаза и мысленно считать до десяти, а сама положила мне ладонь на лоб. И я опять уснул, а потом, как будто, проснулся. Таи нет, я в комнате один. Медленно отворяется дверь, на пороге стоит парень — здоровый, как шкаф. Одет, как на собственную свадьбу: чёрный костюм, белая рубашка, галстук. Ботинки да и весь прикид — сельпо сельпом, но вид торжественный. Вылитый жених — из какого-нибудь Запеченска, осталось розочку в кармашек воткнуть. Стоит и улыбается, как будто мы приятели, а я-то его впервые вижу! Голову приподнял и смотрю, типа, ты кто? А он мне: — «Привет, салага!» — и руку поднял ладонью вперёд, отсалютовал, значит. — «Привет! — отвечаю. — Почему я салага? Ты кто, вообще?» — «Я — Мишка, — говорит. — Не помнишь меня?» — «Я никого не помню, — отвечаю, — у меня амнезия». Он тихо засмеялся, подошёл и сел возле меня на стул, где Тая сидела. — «Дурь это у тебя, а не амнезия!» — говорит. А сам улыбается и так тепло на меня смотрит. — «А ты откуда знаешь, ты доктор, что ли?» — разозлился я. — «Ну, типа того. Хочешь, вылечу?» — И опять смеётся. — «Не надо, — говорю, — лучше расскажи про себя, кто ты? Может, я что и вспомню». — «Не могу, — отвечает. И поднимается со стула, — мне уже пора. Сам вспоминай!» — «Как это — сам, если я тебя не знаю?» — «Вспомни, кто ты сам, тогда и меня, и других вспомнишь!» — «Что значит — кто я? Паша Снегов, это я и так знаю». — «А кто ты — Паша Снегов? Вспомина-ааай!» Он снова тихо рассмеялся, что меня почему-то взбесило, и пошёл к двери. Появился ниоткуда, ничего про себя не рассказал, и уже уходит. Чё тогда приходил, спрашивается? Я громко крикнул ему вслед: — «Подожди! Зачем приходил-то? Кто ты?!» Он на ходу обернулся и махнул рукой: — «Вспоминай! И приходи ко мне» — он уже опять стоял в дверях лицом ко мне, а дверь сама медленно закрывалась. — «Куда? Эй, погоди, — заторопился я, видя, что дверь вот-вот захлопнется, — куда приходить? Где ты живёшь?» — «Спроси у своей бабушки, она знает. Только розы не приноси, не люблю». — «Розы? У тебя что, день рождения?» Он придержал дверь, и лицо его озарилось какой-то особой улыбкой и даже голос изменился. — «Паша, у меня скоро сын родится — твой тёзка. Хочу, чтобы ты был крёстным отцом». — «Крёстным отцом? — я усмехнулся: — Пусть сначала родится, тогда и посмотрим. А какие цветы ты любишь?» — «Ромашки люблю. Много ромашек! Вспомни меня, Паша, и больше не забывай!» — «Ты ещё придёшь?» — я сел и спустил ноги на пол, собираясь к нему подойти, но какая-то неведомая сила не давала мне подняться. Дверь тем временем закрылась, но из-за неё эхом донеслись последние слова парня-шкафа: — «Сам приходи. Ты хороший, салага!» И что это было? Я буквально обалдел от этого сна. Никогда так ясно во сне никого не видел, и чтобы так всё запомнить, как будто и не во сне вовсе, а наяву. И Миша этот… Увалень безобидный. На день рождения пригласил… с ромашками! Ромашки он любит! Приснится же такое, чтобы мужик просил ему ромашек принести! Цирк! Только чё-то не смешно совсем. Про сына говорил… родится скоро мой тёзка. Ещё, значит, один Пашка будет. Не, ну это же сон — неправда всё. Просто сон. Да-аа… он сказал, у бабы Липы узнать. А что? Позвоню и узнаю. Вот прямо утром и позвоню. Спрошу про этого Мишку, что она скажет? Тёмка же говорил, что они из одной деревни, может, и правда, что у него жена беременная. Вот номер будет! Выходит, что я, типа, ясновидящий? Нифигасе! А что он там про меня говорил? Что мне нужно вспомнить, кто я. А кто я? Что, блин, за ерунда? Я — это я! Может, у Тёмки спросить? Он обо мне что-то такое знает? Не буду, опять что-нибудь наврёт или начнёт отнекиваться — не знаю, не помню. Да нет, это просто сон. Как и баскетболистка эта. Фигня это всё! Завтра, всё-таки, позвоню бабе Липе, а днём ещё Тае, надо с ней договориться, ещё раз встретиться. Пусть я сам ничего не вспомнил, может, она мне поможет? Что там с этим гипнозом, может, я ей что-то про себя рассказал. Ладно, надо попробовать уснуть, а то завтра не встану». Но заснуть никак не удавалось. Спустился вниз взять бутылку воды из холодильника. «На часах половина третьего. Тёмка, поди, уже десятый сон видит, а я тут маюсь бессонницей, толку, что позвал. Пойти к нему? Кровать широкая, притулюсь с краешку, он и не почувствует. Одному как-то не по себе». В комнате у Тёмки настоящий морозильник. Шторка трепыхается от ледяного ветра из открытого окна, подоконник припорошен снежной крупкой. Тёмка спит, подтянув колени, в ногах скомканное одеяло. — «Тёма, блин, какого хрена?» — ору я про себя и, ёжась от холода, лечу закрывать окно. Продрогший, осторожно ложусь с другой стороны, натягивая на закоченевшего «моржа» и себя одеяло. Тёмка заворочался, повернулся в мою сторону, пробормотав во сне что-то нечленораздельное. Я замер на краешке, сдерживая дыхание, жду, когда он успокоится, но вдруг чувствую, как его рука трогает мой бок и ложится поперёк живота. Вообще перестаю дышать. Сердце гулко бьётся о грудную клетку и кровь стучит в висках, спина в испарине, уже ощущаю нехватку воздуха — держусь из последних сил, а этот кабан загребает лапищей моё худое тельце и притягивает к себе, как какого-то червяка. Носом трётся по волосам и, наконец, успокаивается. Слышу его мерное посапывание мне в макушку. Повозил меня, как какого-то плюшевого зайца, и даже не проснулся! А я лежу ни жив, ни мёртв, пытаясь успокоить своё зашкаливающее сердечко и осторожно вдыхаю и выдыхаю, боясь вдохнуть полной грудью. Мечтаю теперь только об одном: как бы мне аккуратненько выползти из-под его руки и потихоньку убраться в свою комнату. Ведь, если, не дай бог, разбужу, и он увидит меня в своей постели… Это же, блин, позор! Чё я ему скажу, нахрена припёрся? Подождав, пока он покрепче уснёт, пытаюсь осторожно отодвинуться и одновременно приподнимаю с себя его руку. Но как только я делаю попытку высвободиться совсем, рука вновь загребает и подтаскивает мою тушку к уже согревшемуся мускулистому телу недовольно всхрапывающего во сне бизона. В конце концов, я устаю бороться. От Тёмкиного тела идёт приятное тепло, мои глаза закрываются сами собой, рот растягивается в зевоте. Укладываюсь поудобнее в уютной норке и засыпаю. Утром меня разбудил своей вознёй Тёмка. Он, спросонья узрев меня под боком, уткнувшегося носом в его плечо, резко подскочил и сел, во все глаза разглядывая спящего меня. Я, потревоженный его «прыжками», щёлочкой приоткрыл один глаз, недовольно гукнул, снова натягивая на себя одеяло, «ускакавшее» вместе с ним, и снова зажмурился: спать хотелось неимоверно. — Паш, ты как здесь… оказался? Эй, слышишь меня? — потряс он моё плечо. Я опять недовольно гукнул, не открывая глаз, закутался поплотнее и проворчал в одеяло севшим спросонья голосом: — Ну, чё надо?! Уснуть долго не мог, вот и пришёл. Кровати жалко? Ты тут моржатник устроил с открытым окном. Скажи спасибо, что мне не спалось, а то к утру нашёл бы твой окоченевший труп. Такая длинная тирада далась мне с трудом: я всё ещё спал. Он продолжал сверлить меня взглядом. Я недовольно поморщился и повернулся на другой бок, продолжая бубнить в одеяло: — А чё такого-то? Подумаешь, поспали вместе! Кровать широкая, я с краешку… Ложись, давай, выходной — можно ещё поваляться. Чё всполошился ни свет, ни заря и меня разбудил? Я уже почти проснулся, но подремать ещё хотелось, а Тёмка продолжал изображать из себя блюстителя нравственности. — Спи, если хочешь. Я — в душ. Я не выдержал: — Вот же, блин! Ты прям, как красна девица на первом свидании! Я тебя не трогал, лежал спокойненько, ты сам… — Что… я сам? — с напряжением в голосе спросил Тёмка. — Что-что? Прижимался ко мне всю ночь, вот что! — выпалил я, повернувшись и посмотрев на него вполглаза. У него был такой растерянный и обескураженный вид, что я даже посмеялся над ним в душе, но продолжал недовольно сопеть и хмуриться, типа, я жутко недоволен, что был разбужен с самого с ранья. Лучшая оборона — нападение! «Подумаешь, вместе поспали! Я хоть отдохнул нормально! Хотя и мало спал, зато спал как убитый под Тёмкиным тёплым боком». — Чё ты, вот, в душ подорвался, время — семь часов? Мешаю тебе, что ли? — продолжал я наезжать на Тимура, хотя в душе чувствовал неудобняк. Конечно, что там говорить: картина Репина — «Не ждали»! — Не мешаешь, просто привычка рано вставать. Ты ещё поваляйся, если хочешь, я ополоснусь и пойду на завтрак что-нибудь приготовлю. — Делай, чё хочешь, а я ещё посплю. Полночи по квартире болтался, уснуть не мог. Тут вспомнил, что хотел позвонить бабе Липе, но ещё было слишком рано. Решил, что позвоню часов в девять. Тёмка уже скрылся в ванной, а я опять задремал. Сквозь дрёму думал о том, что жить с кем-то куда лучше, чем одному. Только сейчас начал это понимать, а раньше как-то даже не задумывался. «И просыпаться, когда не один, здорово! Нет, одному жить плохо! Рядом с Тёмкой хорошо — уютно. Вон, готовить завтрак щас пойдёт. Хорошо бы, блинчики! Может, ну её, его квартиру, сказать, чтобы ко мне переезжал? Скажу сегодня… может…» Наверное, спал бы ещё, но меня опять разбудил мой неугомонный друг: — Эй, соня-засоня?.. — М-мм… — Просыпайся, время — одиннадцатый час! Ты что, экзамен на пожарного сдаёшь? Я посмотрел сквозь ресницы: Тёмка сидел на другом краю кровати уже одетый, бодрый и улыбчивый. И от него вкусно пахло свежестью, а ещё, неужели… блинчиками? «Как же хорошо просыпаться, когда тебя кто-то ждёт… кто-то будит! Не то что одному в пустой огромной квартире, где тебе никто не скажет: «Вставай, соня! Завтрак готов!» Ну, или просто знать, что кто-то ещё есть». Я, брыкнув ногой, откинул одеяло и потянулся до хруста в позвоночнике: — Э-эээ-ммм! — и, приняв позу морской звезды, посмотрел с улыбкой на зависшего Тёмку. — Одиннадцатый? Бли-и-иин, вот это я разоспался! Чё, напугал тебя сегодня, до сих пор в себя не придёшь? Ну, извини, сам не ожидал. Уснуть не мог и… холодно было. — Да нет, нормально, просто ты меня удивил. Ладно, спускайся вниз. И пошёл к двери, сказав, не оборачиваясь: — Жду на кухне. Завтракать! — Ага, я мигом, только к себе в душ сгоняю. Я нагнал его в коридоре и заскочил сзади на спину с дурацким гиком: — Ии-ий-ех! Тёмка от неожиданности слегка наклонился вперёд, остановился и, сбросив меня, удержал рукой, чтобы я не упал. Всё-таки сильный он, кабан этот! Чуть не приземлил меня на пятую точку! — Пашк, кончай бузить! Иди умывайся, а то остынет всё! — Ты чё с утра такой серьёзный, я же уже извинился? Ладно, я быстро! На кухне стол уже был накрыт и ожидал появления хозяина дома, то бишь меня! — О-оо-ооо, бли-и-инчики! Моё обожание! Тём, из тебя получится отличная кухарка! — Спасибо, и тебе доброе утро! Насчёт кухарки подумаю. Я ещё умею готовить яичницу и бутерброды с ветчиной и сыром. — Ай, да ладно тебе! Уверен, в тебе много скрытых талантов. Я накидал себе на тарелку блинов, полил верхний клубничным вареньем, свернул и половину засунул в рот. — М-мм-мм, нечто! За такой завтрак проси, чего хочешь! Блины, как у моей мамы! — Ешь давай, я подумаю! — хмыкнул Тёмка, отрезая кусочек на вилку и осторожно обмакивая в сметану. Я скептически посмотрел на его манипуляции с вилкой и ножом и хмыкнул. Не, ну, кто так ест блины? Надо же просто свернуть и целиком в рот, если, конечно, влезет. Да ещё, чтобы масло и варенье по руке текли — самый цимес! Нож блину, вообще, противопоказан! А блины и на самом деле были вкуснейшие. Я приканчивал уже третий блин, при этом весь перемазался в клубничном сиропе. Приходилось собирать и слизывать его то с подбородка, то с пальцев. Короче, вёл себя за столом, как чукча, но это было весело и жутко вкусно! Тёмка ел молча, не глядя на меня, целиком сосредоточившись на своей тарелке. «Наверное, ещё на меня злится: постоянно отводит глаза. Придётся повременить со своим предложением переехать ко мне, подожду, пока перебесится. И чё я сделал такого? Подумаешь, поспали на одной кровати, я же к нему не лез, он сам в меня вцепился. Наверное, в детстве спал с любимым плюшевым мишкой». Я хмыкнул своим мыслям, облизывая пальцы после очередного блина. Тёмка встал, поставил свою тарелку в мойку и, ни слова не говоря, направился в ванную. — Эй, ты куда, ты же не съел ничего? — Доедай, мне что-то не хочется, пойду зубы почищу. — Ты что, после каждой еды зубы чистишь? — не унимался я. Но Тёмка уже скрылся за дверью, а одному есть расхотелось, особенно после шестого блина. Я убрал со стола, сложил тарелки и всё остальное в посудомойку. Тёмку дожидаться не стал, сполоснул руки и мурлетку прямо здесь, над раковиной, и вышел в гостиную. Забравшись в кресло с ногами, включил плазму и тут вспомнил, что хотел позвонить бабе Липе. Пришлось подниматься в спальню за телефоном. — Алло, бабуль? Это я — Паша. — Ой, Пашенька, здравствуй, внучек! Давно тебя не слышала. Как ты? Что случилось? — Да, ничего. Просто позвонил узнать, как у тебя дела. Всё в порядке? Ты как, не болеешь? — Да, что со мной сделается? Скриплю помаленьку, не беспокойся. С мамой твоей вчера разговаривала. Жаловалась на тебя, что звонишь редко. — Бабуль, ну, чего часто звонить? У меня всё нормально, да и времени свободного не очень много. — Да, чё уж теперь, вырос, самостоятельный стал. Это хорошо! Спасибо, что меня не забываешь, я ведь скучаю по тебе. Может, на каникулы выберешься в Ключ, я бы тоже приехала, повидала бы вас с мамой, а? — Посмотрим, пока не могу обещать. Слушай, бабуль, я спросить хотел… — Спросить? Ну, спрашивай! Что хотел-то? — Я, когда к тебе раньше приезжал, помнишь, у меня был такой друг… Миша? — Это который Миша? Не Волокитин? Ты его вспомнил? — Ну, не то чтобы… вспомнил… Знаю только имя. Ну, так был? — Был, Паша, был! Баба Липа замолчала, а потом всхлипнула. — Бабуль, ты чего? — Надо же, вспомнил Мишку когда… Нету больше, Паша, Мишки, помер он. — Как… помер? — опешил я, — Когда? У меня внутри буквально всё оборвалось от услышанного. «Это получается что?.. Я во сне с покойником разговаривал?» — Дак, третьего дня уже как, — всхлипывая, начала рассказывать бабуля, — Ночью плохо ему с сердцем стало, приступ начался, а пока в медпункт привезли, пока медичку искали, он и помер. Майоров наш, «Балхаш» у которого, хороший мужик, с утра с Нюрой, матерью его, да с Верой Петровной в морг за ним уехали. Ты же Веру Петровну помнишь, Тёмину бабушку? Вот, с ней. И похороны сёдни. Мы тут все у Нюры. Помогаем. Отец-то совсем слёг, как про Мишку узнал, а жена, Маринка, тоже наша поселковая, — тяжёлая. Рожать ей скоро. Бабуля опять всхлипнула. Я же был в полном ступоре. Она что-то говорила, говорила, но я уже почти не слушал. В голове сидела одна мысль: «Выходит, Мишка этот попрощаться со мной приходил. И на похороны меня звал. А подумал — на день рождения!» Сказать, что мне было не по себе — не сказать ничего: мне было жутко не по себе! Я сполз на пол по стенке и так и сидел, подтянув колени к подбородку, а баба Липа всё говорила: — Он же летом-то этим женился только. Так сына хотел! Пашкой, говорит, назовём, да вот не дождался. Такое горе! В голове непрестанно звучали его слова из сна: «Вспоминай и приходи. Только розы не приноси, не люблю… Ромашки. Много ромашек!» — Паша, Паш, ты меня слышишь? Ты куда пропал, Паш? Алло? — Да, я слушаю, бабуль. Я приеду сегодня. На похороны. — Приедешь? Паша, дак далеко, ты не успеешь. — Неважно. Всё равно приеду, вместе с Тёмкой, может. Ладно, бабуль, мне тогда собираться надо. Давай, до встречи. — Хорошо, Пашенька, буду ждать тебя. Через полтора часа мы с Тимуром уже выехали за МКАД. Впереди предстояло ещё несколько часов пути. На заднем сиденье в большой плетёной корзине стояли ромашки. Много ромашек. Я скупил все, сколько было.