Дом(II) Я помню вкус твоих губ

имур Мы сидим в Пашкиной гостиной и неторопливо потягиваем полусухое Каберне из пузатых бокалов «бургундия» на длинных ножках в прикуску с тонкими ломтиками сыра и крупными ягодами «зимнего» тёмно-вишнёвого винограда. Сегодня девятый день со дня смерти Миши Волокитина, и у нас вечер воспоминаний о нём. Я уже несколько дней живу временно у Пашки. Так уж случилось, что после Мишкиных похорон он не мог оставаться в квартире один. В Новожилово мы добрались уже в сумерках. Сразу проехали к дому Волокитиных, где нас ждали, отложив погребение на следующий день. Так решила тётя Нюра, узнав от бабы Липы, что мы с Пашкой едем попрощаться с Мишей. Для нас с Пашкой это были первые похороны. И это было страшно. Страшно, когда ты видишь в гробу молодого парня, почти твоего ровесника, которого знал практически всю свою сознательную жизнь. Страшно смотреть в глаза его потерянным, сразу постаревшим родителям. Страшно видеть полуживую от горя Маринку, Мишкину жену, которую мы тоже знали с детских лет. Страшно, что их ещё неродившийся ребёнок никогда не увидит своего отца. Страшно рядом с этим чужим горем стоять живым упрёком: молодым, цветущим, здоровым. На нас оглядывались сельчане, перешёптывались. Я беспокоился за Пашку, понимая, что ему это, должно быть, неприятно. Все были в курсе и про аварию, и про потерю памяти. Правда, моя бабуля заранее предупредила своих сельчан, чтобы к нему с расспросами не лезли и не разглядывали, как заморскую диковинку. Но Пашка, казалось, ничего и никого не замечал. Он смотрел только на Мишку. А тот в своём выходном костюме лежал со спокойным лицом, безучастный ко всему. И это тоже было страшно. В комнату зашла тётя Нюра с ромашками в трёхлитровой банке. Она поставила их на стол, придвинутый к окну, где по русскому обычаю стояли иконы, горели свечи. Возле Мишкиного портрета в чёрной рамке с траурной лентой на уголке поставлен простой гранёный стакан, наполовину наполненный водой, и накрытый ломтиком хлеба. Отделив несколько цветков, тётя Нюра положила их к Мишкиному изголовью. — Ребятки, проходите, посидите возле Миши, — кивнула нам тётя Нюра. Две женщины, встав с лавки, отошли в сторонку, освободив для нас место у гроба. Я усадил Пашку, а сам встал позади него. — Миша любил ромашки, — негромко сказала тётя Нюра и улыбнулась нам одними губами, — Спасибо вам, ребятки, что вспомнили. И спасибо, что приехали. Вы такие красивые стали с Пашей, такие взрослые! Миша бы порадовался вам, да вот… не успел. Ничего мой сыночек не успел!.. — вздохнула она горько, остановив на сыне наполнившийся слезами взгляд. Присев напротив нас, склонилась над мёртвым Мишкой, то поправляя краешек ажурного тюля, которым он был укрыт до пояса, то поглаживая сложенные на груди по-мужски крупные кисти рук с посиневшими пластинками ногтей, под которыми въелись несмываемые чёрные полоски мазута. Рабочие руки тракториста! Мать не плакала, а только коротко, натужно вздыхала, напряжённо вглядываясь в дорогое лицо сухим, вымученным взглядом, на который больно было смотреть. — Мишенька, сынок, посмотри, кто к тебе приехал! — тихоноко начала она приговаривать, — Не забыли тебя твои друзья, пришли проводить в дальнюю дороженьку. Тёма… и Паша, твой дружок любимый. Ты его как братика младшего любил, никому не давал обижать. Помнишь, как он с нами на сенокос мальчонкой ездил? Ты его со стожков-то вниз, как с горки, скатывал, а папка ругался на вас, что вы все копны поразметали. А как тебе в ковшик с квасом лягушку подбросил, помнишь? — она тихо засмеялась, — Ты за ним после по всему покосу с хворостиной гонялся. Ох, и шуму от вас было! Мать живо повернулась к стоявшим за гробом сельчанам, продолжая с усмешкой рассказывать: — Мой-то Пашку поймал потом, ухватил за ноги и потащил через поляну. Хотел бросить негодника в крапиву. А уж Пашка-то как брыкался! А визжал-то как — матушки мои, ну, чисто поросёнок резанный… И смех, и грех, ей-богу! Она умолкла, продолжая горько улыбаться и машинально покачивая головой. В комнате стояла звенящая тишина, никто из присутствующих не издавал ни звука, все, затаив дыхание, смотрели на несчастную мать. А она, проведя рукой по отороченной чёрной лентой кромке гроба, на минуту застыла, устремив взгляд в пространство, судорожно вздохнула и вновь заговорила, с улыбкой поглядывая то на бледного с окаменевшим лицом Пашку, то на толпу сельчан: — Я еле отняла мальчонку-то. Ругалась на Мишку, что ноги-то ему чуть было не повыдёргивал. Лапищи-то вон какие, а у мальчишки ножонки, как у кузнечика, сожми посильнее, и переломишь. Висит вниз головёнкой и верещит, аж уши закладыват. Где же ему было с нашим увальнем справиться! Маленький да тощий — в чём душа держится, а уж такая заноза! — она всплеснула руками и, не сдержавшись, прыснула, быстро прикрыв рот ладошкой, — Чего-нибудь да удумает. А этот дурень, — кивнула она на покойного, — всё на его уловки ведётся. Пашка-то наозорует чего, а Мишке потом от отца за двоих достанется. И она засмеялась тихим дробным смехом, смахивая с глаз выступившие слезинки. — Один раз, помнишь, Паш? — обратилась она к, по-прежнему, ни на кого не реагировавшему Пашке, — Да ты ж не помнишь… загадку ты ему загадал… подожди-ка, дай припомнить… — она на минуту задумалась, — загадка мудрёная такая, как прибаутка… Тётя Нюра сомкнутыми щепоткой пальцами накрыла губы и сидела так некоторое время, вспоминая. Потом встрепенулась и вновь посмотрела на Пашку: — Кажись, так… «Кто сделал, тот… отдал?..» А, нет, вот как: «Кто сделал — тот продал…» Ага, точно! «Кто сделал — тот продал… Кто купил — тому не надо, а кому надо — тот молчит!» Да… — тот молчит. Она перевела взгляд на покойника и с тяжким вздохом прошептала: — Молчит мой сыночек… молчит!.. Наклонившись, накрыла ладонью его руки и спросила, как будто Мишка мог её слышать: — Помнишь, сынок, как ты ходил потом два дня, как малохольный, разгадать загадку никак не мог? Приставал ко всем с отгадкой, может, кто знает? По толпе прошёлся шепоток, кто-то ахнул, раздались тихие всхлипы. Тётя Нюра вдруг с отчаянным стоном уронила голову на ажурную накидку, обхватив мёртвое тело сына распластанными руками: — Сыно-ооочек мой!.. О-ох, кабы знать! К бьющейся в отчаянном рыдании матери подошла моя бабуля, склонилась над ней, обняв за плечи, и начала что-то успокаивающе шептать. Потом помогла рыдающей тёте Нюре подняться и, придерживая за плечи, увела в соседнююю комнату. Я посмотрел на Пашку. Он сидел, судорожно вцепившись в боковину гроба, застыв взглядом на Мишкином лице, напоминающем застывшую маску. Да и у самого лицо было белое, без единой кровинки, со сжатыми в одну полоску губами. Нужно было срочно выводить его отсюда на свежий воздух. У меня самого от духоты и спёртого, нежилого воздуха в висках стучали молоточки. Эта смесь запахов хвои, струганных досок, сладковатого дымка от потрескивающих восковых свечей навсегда теперь будет ассоциироваться у меня, как запах смерти. К Пашке подошла баба Липа и что-то ему сказала вполголоса. Пашка кивнул, поднялся с лавки, ещё немного постоял, глядя на Мишку, и через толпу вышел из комнаты, придерживаемый бабой Липой за рукав. Они пошли на улицу. Я тоже поспешил следом. Перед уходом ещё хотелось повидать Маринку, но её нигде не было видно, наверное, спряталась у себя в комнате. Я не решился её побеспокоить. Бабуля, увидев меня из спальни, махнула рукой, укладывая на кровать свою бывшую ученицу. Заботливо укрыв тётю Нюру одеялом, вышла ко мне, сказав шёпотом: — «Аннушке поставили успокаивающий укол, я посижу с ней, пока не заснёт. Подожди меня на улице». На дворе совсем стемнело, жёлтым светом горели уличные фонари, выхватывая из темноты чёрные остовы деревьев, Изгороди вдоль дворов, крыши домов и хозяйственных построек накрыло белыми пушистыми шапками. Всюду лежал чистый, нетронутый снег, и в воздухе, как светлячки, искрились лёгкие снежинки, и ночь оттого казалась светлой. Во дворе и за воротами, не смотря на позднее время, было полно народу. Мужики толпились кучками, курили и негромко переговаривались. Я остановился на крыльце и поискал глазами. В стороне от всех увидел Пашку. Баба Липа отошла, разговаривая с какой-то женщиной, а он стоял один, глядя куда-то в пространство. Я подошёл и тронул его за рукав, но он на меня даже не отреагировал, будто меня и вовсе не было. Вскоре из дома вышла моя бабуля, и мы пошли к машине, которую Пашка оставил в переулке: к дому Волокитиных вела лишь расчищенная дорожка — не подъехать. Пашка был совершенно невменяем — ни на кого не смотрел и ни с кем не разговаривал. Я сел за руль, и мы в полном молчании доехали до бабы Липиного дома. Пашка сразу пошёл к калитке, даже не кивнув на прощание. Я всё понимал и старался гнать от себя обидные мысли, которые, несмотря ни на что, крутились в голове. Понимал, что у него после всего, через что он прошёл, неустойчивая психика, что он слишком потрясён, и ему сейчас не до меня и ни до кого, что мои обидки — это ничем не оправданный эгоизм. И, всё-таки, от его игнора мне было не по себе. Будь моя воля — остался бы с ним, постарался как-то растормошить, но мы тут не одни, с нами наши бабули. Я загнал машину во двор, мы попрощались с бабой Липой и, хрустя под ногами снегом, пошли пешком к своему дому. Несмотря на то, что мы провели в дороге почти семь часов, только раз останавившись для перекуса, и большую часть пути я был за рулём и вымотался как чёрт, есть совершенно не хотелось. Я умылся, выпил кружку пахнущего летом, густого, душистого чая, немного поговорил с бабулей, выслушав её печальный рассказ о Мишкиной внезапной кончине, и, ограничившись общими словами о моей столичной жизни, рухнул на свою старенькую кушетку, тут же провалившись в сон. Мишку похоронили на следующий день на деревенском кладбище, которое находилось в двух километрах от деревни на взгорке среди берёзовой рощи. Народу было много: приехали даже из двух соседних сёл. Прощание затянулось. Многим хотелось выступить и сказать добрые слова о так рано ушедшем, хорошем парне Мише Волокитине. Потом были поминки в местном кафе «Балхаш», которые пожелал оплатить Пашка. Майоров, хозяин кафешки, ни в какую не захотел брать деньги, даже психанул, с жаром объясняя, что никаких денег он не возьмёт. Все расходы, в том числе и на поминальный обед, он уже оплатил сам, поскольку Мишка, несмотря на его молодой возраст, был и останется ему настоящим другом. К тому же, на их с Маринкой свадьбе он был посажёным отцом. Но Пашка пёр буром и ничего не хотел слушать. Небрежно бросив на стол денежный рулончик, плечом открыл дверь и свалил из тесного закутка, именуемого кабинетом. Я на пару минут задержался и сказал Майорову, что если ему так уж влом Пашкины деньги, пусть отдаст их Маринке на рождение ребёнка. На что тот, повертев в пальцах долларовый рулончик, согласно кивнул и кинул его в сейф. Побыв с бабулями ещё день, на следующий рано утром мы уехали. Отец с Марио ждали нас на квартире: не хотели оставлять Пашку одного. Мне тоже предлагали остаться, но я отказался, чувствуя себя лишним, к тому же, устал и мечтал лишь об одном: поскорее очутиться у себя дома. Марио меня довёз, не обращая внимания на протесты с моей стороны. В последующие дни я ни разу не позвонил Пашке, решив, что как только немного отойдёт, позвонит сам, если надумает, в чём я вовсе не был уверен. Своим отчуждением он словно вновь откинул назад, на исходную, все мои усилия сблизиться. Сейчас рядом с ним были его родные, его семья. Я стал не нужен. Так я рассуждал, изводя себя подобными мыслями несколько долгих дней и ночей. Но всё оказалось совсем не так. Отцов он выпроводил на следующий день, сказав, что караулить его нечего, он не маленький, и с ним всё в порядке. А ещё через день, уже поздно ночью, меня разбудил звонок. Я подскочил, как ужаленный, судорожно шаря вокруг себя в поисках телефона. Сразу понял, что это Пашка, и не ошибся. — Да? — Алло, Тём, разбудил тебя? — Нет, конечно, какой сон в три часа ночи? — постарался ответить я спокойным голосом, хотя внутри бил мандраж. — Я тут приболел маленько, простыл, кажется, — уныло доложил Пашка, на что я предельно равнодушно ответил: — Паш, подержи кристалл, и всё пройдёт. Забыл про него? — Ага, забыл, — шмыгнул он носом, — Да и нет его у меня. — Как нет? — я даже задержал дыхание от тревожной мысли: «Неужели потерял?!», — А где… он? — Дома отался. — А ты где? У своих живёшь? — Не… я дома. Ну, в смысле, дома живу. Один. — А сейчас где? — Меня вдруг охватила страшная злость. Ночь на дворе, а его где-то носит. Одного, без меня! Я почти прокричал в трубку: — Где ты, мать твою? Какого хрена ты один ночью по городу болтаешься, совсем больной?! Откуда звонишь? С меня мигом слетел весь сон. Я подскочил с кровати и заходил по комнате, пнув попавшийся на пути стул: «Он что там, пьяный, что ли? Вот, говнюк!» — Говори, где ты, я сейчас приеду… — Я возле твоего подъезда стою, забыл номер квартиры. Тём, поехали ко мне, не могу один, не по себе мне. Спать не могу, кажется, кто-то в квартире есть. В общем, дурь всякая в башку лезет. Поехали, а? — услышал я просительные нотки в голосе. — Жди в машине, я сейчас спущусь! — ответил я командирским тоном, а самого всего трясло: и от тревоги за засранца, болтающегося по ночам, и от сумасшедшего ликования: «Приехал! Позвонил! К себе позвал!» Мою депрессию как ветром сдуло. Быстро оделся, летая по комнате, собрал в сумку кое-какие вещи, планшет, ноут и, схватив с вешалки пуховик и шапку, выскочил за дверь. *** Мы сидели в гостиной с притушённым светом, расположившись друг напротив друга. В центр стола Пашка ещё поставил две витые свечи, от отсвета которых по потолку расползались причудливые тени. Он слушал, а я рассказывал всё, что только мог вспомнить о Мишке. Вспоминалось совсем немногое: нечастые случайные встречи на уровне: «Привет! Как дела?», посиделки до позднего вечера на берегу реки Пестрянки, куда к ярко пылающему костру стекалось подрастающее поколение Новожилова, начиная с двенадцати и до совсем взрослых пятнадцати-восемнадцати, а то бывало и старше. Мишка среди всех отличался и ростом, и могучей статью, и взрослостью не по годам. С густой копной тёмных, вьющихся волос и слегка прищуренными, шоколадного цвета глазами, он, как магнитом, притягивал к себе девчонок. Мужская же часть подрастающего населения, да и все, кто его знал, уважали за спокойный, рассудительный нрав, тягу к справедливости, умение убеждать и просто за то, что он «свойский парень». Безусловно, он был «первым парнем на деревне»: не одна поселковая девчонка была в него тайно влюблена. Мишка тоже был влюбчив и частенько менял «дам сердца» к несчастью одной и радости другой — следующей своей «любови». Впрочем, расставаться он умел, делая это крайне деликатно, находя нужные слова, так, чтобы покинутая им «мамзель» не чувствовала себя брошенной, не питала к нему в дальнейшем враждебных чувств и не строила планы мести. Да, однолюбом Мишка не был, передружив и перелюбив немалое количество «невест» из своего и окресных сёл. И никто не знает, сколь долго бы продолжалось его донжуанство, если бы в один прекрасный день он вдруг не заметил, что голенастая и нескладная соседская девчонка Маринка, с рыжей, всегда падающей на глаза, чёлкой, в одно лето превратилась в стройную, медноволосую красавицу. В один миг она прочно поселилась в Мишкином сердце, махнув перед носом вспыхнувшими на солнце локонами и насмешливо сверкнув двумя бездонными озерками синих глаз, отправив в незамедлительную отставку всех тайных и явных воздыхательниц по Мишкиному сердцу. Все эти животрепещущие события происходили на наших с Пашкой глазах, включая и начало их с Маринкой любви. Правда, без нашего активного участия, поскольку, в деревне мы бывали только в летние месяцы, держались обособленно и с народонаселением сильно не общались. Для нас Мишка всегда был «взрослым». В детстве каждый год — это целая эпоха. А если разница в два, а то и в три года — это уже совсем разное поколение: разные интересы, разные разговоры. Но Мишка был прост в общении, никогда не задирал нос перед младшими да и, вообще, ни перед кем. Он мог спокойно войти в любой дом — все его знали и все любили, как славного парня. Он, что называется, был «свой» для всех. А мы с Пашкой, к тому же, были не местные, а «городские», приезжавшие только на меся-два летние каникулы. Но наши бабули были «местными», поэтому и нас тоже принимали, как своих. Вот только так уж исторически сложилось, что наших одногодок в деревне не водилось. Были либо младше нас, либо старше, так что мы ни в какие компании не входили по причине «неподходящего» возраста — с младшими было неинтересно нам, а старшим было неинтересно с нами. Но нас это сильно не расстраивало, нам с Пашкой и вдвоём никогда не было скучно, мы всегда находили себе какое-нибудь занятие. Обычные летние каникулы в деревне: купание в реке, лазанье по деревьям, блуждание с полбулкой хлеба и коробком соли по лесу. «Закуска» к хлебу росла под ногами. В июне это были корни ещё не зацветших, а только набирающих соки трав: луковицы саранки, мясистые сочные корни борщевика, в простонародье — пучки; дикий лук, черемша. В июле — ягода, грибные «шашлычки» из маслят и сыроежек, приготовленные тут же, на небольшом костерке, черёмуха. А ещё вкуснейшая, ни с чем не сравнимая лесная родниковая водичка. У нас с Пашкой был даже личный тайный родниковый источник, который мы тщательно укрывали от глаз посторонних сухими ветками. Откуда мы, городские, знали все эти таёжные «премудрости»? Теперь уже трудно сказать. Мне так кажется, что мы родились уже с этими знаниями. Когда жили в деревне, от местной ребятни мало чем отличались: сбитые коленки, исцарапанные ноги и руки от постоянного лазанья бог знает где, грубые, с затвердевшими мозолями, ладошки. Вот про всё это я и рассказывал Пашке. И как-то незаметно наш разговор плавно перетёк в другое русло, менее безопасное — на личную жизнь. — Слушай, Тём, а ты дружишь с кем-нибудь, ну, в смысле, девушка у тебя есть? Ничего, что спросил? Помнится, он уже задавал мне такой вопрос при первой нашей встрече. И вот опять! И что я должен ответить? Скажу «нет» — последует логичное «почему?». И всё-таки я ответил: — Нет, нету у меня, Паша, девушки. Я выжидательно смотрел на Пашку: «Ну, давай свой следующий — «почему?» — Хм! Как-то непонятно. Ну, не может быть у такого, как ты, и не быть девушки! Нереально! — У меня была, — пожал я плечами, — Давно. Мы с ней расстались. — Почему? Слушай, ничё, что я спрашиваю? Ты никогда не рассказывал, а мне интересно. — Спрашивай уж, раз начал. Видимо, вино нам обоим ударило в голову, раз мы перешли на разговоры о девушках. Вернее, перешёл-то Пашка. Это, в общем, понятно. Но вот то, что я его не оборвал, а сидел и отвечал на щекотливые вопросы… Это было странно. А может, несколько дней жизни бок о бок на меня так подействовали? Он действительно был немного не в себе. Я избегал разговоров про Мишку, но было видно, что Паша явно нервничает. В комнату ко мне он больше ночами не приходил, но теперь двери наших спален на ночь оставались открытыми. Иначе Пашка не мог заснуть, не чувствуя, что кто-то спит рядом. Я посоветовал ему держать кристаллик под подушкой и, как только в голову начнут лезть разные тревожные мысли, сразу его сжимать — Расскажешь, почему расстались? — Да всё просто, Паш! Я понял, что люблю другого человека — поэтому, расстались. — Хм… — хмыкнул он, с интересом посмотрев на меня, — И где этот человек сейчас, ну девушка, в смысле? — Паш, — я сделал паузу и задержал дыхание, набираясь решимости раскрыть ему, наконец, свою тайну, посчитав, что сейчас как раз наступил самый подходящий момент, — это… была не девушка. — Не девушка? — с удивлением переспросил он и задал глупейший вопрос: — А кто? Я опять сделал многозначительую паузу и внимательно посмотрел ему в глаза. — Я понял, что люблю парня. Я, Паша… гей, как твои отцы… Извини, что не сказал об этом раньше. Сказал, и сразу стало легче. Слишком долго я боялся озвучить то, что считал самым важным, отправным моментом в наших отношениях. Теперь слово было сказано. Посмотрим, как он это воспримет, как отреагирует. По сути, прямо сейчас решалось наше будущее, решалась моя судьба. Я в упор смотрел на Пашку, на то, как он меняется в лице. Услышанное дошло до него не сразу, а когда дошло, он посмотрел на меня нечитаемым взглядом, как будто разглядывая и узнавая меня нового — незнакомого ему человека. — Нихера себе заявочки! — негромко воскликнул он, изумлённо приподняв брови и хохотнув. Но тут же поспешил сгладить свой, далёкий от деликатности выпад: — Нет, ну, конечно, это ничего не значит. Его реакция была вполне объяснима, ведь не каждый день тебе говорят подобное, да ещё те, о ком и помыслить не мог. Пашка явно стушевался, пытаясь переварить мой каминг-аут, и при этом не показать, как эта охрененная новость его поразила. А я уже спрыгнул с обрыва, и, поэтому, бояться было поздно, ведь когда-то это всё равно должно было случиться, так почему не сегодня? Пусть лучше так — в спокойной беседе, чем сорваться и сделать что-то непоправимое. Я вынес своего скелета из шкафа, оставался ещё один скелет — последний, но его вытаскивать пока было не время. Пусть сначала привыкнет к этой мысли, я потерплю. — Я тоже думаю, что это ничего не значит. Это ведь не помешает нашему дальнейшему общению, а, Паш? Он хохотнул: — Нет, конечно! Ии… и где твой тот парень? Вы с ним встречаетесь? — Встречаемся… иногда, — ответствовал я, поболтав вино в бокале и глядя, как на поверхности вспыхивают и гаснут искорки — отблески огонька свечи. Отпив глоток, взглянул на застывшего в ожидании моего ответа Пашку. — Но не в том смысле, в каком ты думаешь. Он, видишь ли, гей, считающий себя натуралом. Брови Пашки опять взлетели вверх. — Это… как такое может быть? Чё за хрень? — Вот такая, Паша, хрень. Я медленно отпил глоток терпкого вина, наблюдая через тонкое стекло за Пашкой. Он взял бокал, повертел его в руках и автоматически сделал глоток, по-моему, даже не почувствовав вкуса. Глядя куда-то в пространство — мимо меня, он размышлял над моими словами. Мысли в Пашкиной голове скакали, меняя одна другую: вот он отставил бокал и нахмурился, потом озадаченно потёр нос, потом пооттягивал без того вытянутый ворот футболки, затем обеими руками взъерошил волосы на затылке и, поёрзав по креслу, откинул голову на спинку вместе со сцепленными на затылке руками. Взгляд его переместился на потолок, где он рассеянно начал что-то высматривать. Очевидно, ответ на мучивший его вопрос. — Не, ну так не может быть! — наконец вспомнил он о моём существовании, — Он же взрослый, не ребёнок. Обычно такое уже в подростковом возрасте начинают понимать. С чего ты, вообще, это решил, вы с ним разговаривали? Ну… это… ты ему признавался? Я понял, что разговор принимает нежелательный для меня оборот: копаться вместе с Пашкой в наших с ним отношениях, хотя он и не в курсе, что это всё про нас, я решительно не желал. В некоторой степени это было даже подло по отношению к нему. — Паш, давай поменяем тему, я не готов это обсуждать. Тем более — с тобой. Кажется, от моего заявления он впал в очередной ступор. — А вот щас было обидно! Почему нельзя именно со мной? Мы вроде друзья, или ты другого мнения? А, может, считаешь, что мне такие вещи доверять не стоит? Или что? Мне, допустим, не всё равно, что у тебя и как? Он распалялся всё больше, закидав меня вопросами, я решил что пора его остановить, пока не дошло до разборок: кто кому кто и почему так, а не иначе? — Хорошо, Паш! — я сделал жест рукой — «стоп!» — Значит, мы друзья? Отлично! Тогда, давай на минуточку оставим в покое мои заморочки и поговорим о тебе. — Обо мне? — переспросил озадаченный таким поворотом Пашка, — А что со мной? Ну, ладно… давай поговорим, — пожал он плечами. Я удовлетворённо откинулся на спинку кресла и с интересом посмотрел на недоумевающего суслика в ожидании, чего же такого мне про него интересно, чего я ещё не знаю. — Тогда… я тоже могу тебя спросить? — медлил я с вопросом, хотя, на самом деле, он жёг меня изнутри и давно был готов сорваться с языка. — Конечно! — с готовностью ответил Пашка, — Спрашивай о чём хочешь. — Тогда скажи, пожалуйста, Паша… ты Ксюшу любишь? — Ксюху? Кажется, мой друг ожидал чего угодно, только не про Ксюшу. Но я решил не отступать. Похоже, сегодня был вечер откровений, и я, получив «добро», теперь собирался получить ответы на все волнующие меня вопросы. Пашка растерянно посмотрел на меня, потом устремил взгляд перед собой и задумался. Вопрос явно застал его врасплох. Я терпеливо ждал, а он жевал губами и морщил лоб, как видно, подбирал слова для ответа. Наконец, посмотрел на меня и усмехнулся. — Да, люблю, а за что её не любить? Она добрая, заботливая, — он хохотнул: — Иногда даже слишком заботливая. Но это у неё характер такой — шебутной. Всё ей про меня знать хочется: где был, что делал? Но она хорошая, — поторопился он заверить меня, — настоящий преданный друг! Так что, да… люблю, конечно. Он с улыбкой удовлетворения посмотрел на меня, типа, вот видишь, я ответил на твой вопрос. Честно ответил — ничего не скрыл. Я утвердительно кивнул, мол, ответ принят, и наклонился к нему, задавая следующий вопрос: — Паш, скажи, а за что, вообще, любят? За доброту или за то, что человек хороший? Пашка шумно выдохнул и уставился на меня, как на тупого доставалу своими дурацкими вопросами. — Тём, что значит — за что?! Просто… любят. Ты же вот любишь своего этого… гея-натурала за что-то? — отыграл он мой пас, опять переведя стрелки на мою персону. Я ответил совершенно искренне, без тени улыбки и прямо глядя ему в глаза: — Да, Паш, люблю. Очень! Ты даже представить себе не можешь, как сильно я его люблю. Но не за то, что он хороший. Он у меня, на самом деле, хороший говнюк, — тут я не сдержался и усмехнулся: — Иногда так хочется долбануть по его черепушке, чтобы мозги на место встали, — и добавил севшим голосом, почему-то вдруг перехватило дыхание: — Я его просто люблю, потому что не могу не любить, понимаешь? — Э-эээ… — в замешательстве протянул Пашка, явно не ожидая такого откровения, — Ну, в общем, люби себе на здоровье! — Он опять поерзал в кресле, ошарашенно глядя на меня и, не сдержавшись, фыркнул: — Пипец с тобой, Тёмка! Я и не думал, что ты у нас такой… такой Ромео, бля! Он явно был смущён и пытался скрыть это за грубостью. — Ладно, не важно! Мы сейчас о тебе говорим, — вернул я его на нужную мне тему: — Ты к Ксюше испытываешь что-нибудь подобное? Тебе хочется, чтобы она всегда была рядом… обнимать её, целовать, спать с ней, в конце концов, тебе хочется? Не выдержав моей возмутительной бестактности, Паша попёр буром, вновь напомнив мне того, давнего Пашку: — Тём, а ты не при…уел, такие вопросы задавать? Я тебе отчитываться обязан, что у меня и как? — А что такого? Мы же с тобой друзья, сам сказал. Какие между нами могут быть секреты? Ты вот меня спросил — я ответил. Теперь я спрашиваю, а ты, как на духу. Мне тоже небезразлично, как у тебя и что. Пашка, готовый до этой минуты наговорить много неприятных слов, дабы поставить на место чересчур любопытного друга, сующего нос не в свои ворота, как-то сразу сдулся, хотя было видно, что мои слишком личные вопросы ему не по душе. — Ладно, прав, извини! Просто не ожидал от тебя, что про Ксюху заговоришь. Он помолчал, пожевал губами, глядя опять в сторону: — Если честно, я и сам не знаю. Просто она есть и есть, я уже привык, что она есть. Ну целовались мы с ней, но это как-то… Блин, да не умею я на такие темы разговаривать! Пашка вдруг вскочил из кресла и запрыгал по комнате на одной ноге. — Твою мать, ногу отсидел, пальцы свело. — Не любишь ты Ксюшу, Паша, и не любил никогда! Это я тебе точно говорю. — Хорош трепаться, пошли спать. Любишь-не любишь!.. Вот на Новый год поеду в Ключ и выясню. Ты едешь? — Нет! — решительно мотнул я головой, — Мне там делать нечего, здесь останусь. Иди, я посижу ещё маленько. — Как хочешь, а я — спать. «Вот и приплыли! Высказался? Легче стало? Паша к Ксюше поедет… выяснять. Пусть едет, похер! Устал. Завтра домой вернусь!» Пашка запрыгал по леснице наверх, поджимая правую ногу. Вдруг споткнулся и чуть ли не носом пробороздил ступени. Схватившись за колено, глухо застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Я мгновенно выпрыгнул из кресла и через секунду был возле него. — Паш, что? Ушибся? Покажи ногу. Пашка, кривясь от боли, растирал ушибленную коленку. — Да не, всё нормально, щас пройдёт. — Сайгак ты, бля! Держись за меня. Он приподнялся, опираясь на мою руку. Я не стал ждать, молча подхватил его тушку и понёс наверх. — Ты чё? Отпусти, я сам! — Сиди, не дёргайся, а то уроню. Занёс в спальню, ногой отворив пошире приоткрытую дверь, посадил на кровать. — Дай посмотрю. Пашка, морщился от боли и больше не сопротивлялся. Я закатал штанину и осмотрел ушиб. Судя по ссадине, вокруг которой кожа покраснела и была заметна припухлость, на коленной чашечке явно намечался приличный синячина. — Есть мазь какая-нибудь? — На кухне посмотри, в выдвижном ящике у окна. — Сиди, я сейчас, — я помчался вниз на кухню. Повыдвигав ящики — один за другим, в нижнем обнаружил пластиковую коробку с аптечкой. Из нескольких тюбиков выбрал то, что нужно — мазь от ушибов и растяжений. Тут же, в упаковке, были разные бинты и перекись. Взял это тоже и вернулся к Пашке. Он уже успел снять штаны и сидел, откинувшись на приподнятые подушки. Ушибленная коленка тоже покоилась на маленькой подушке. Я невольно усмехнулся, глядя на эту милую картинку — раненого суслика. Присел рядом и под Пашкино шипение сначала обработал ссадину, потом, выдавив себе на руку немного прохладной мази, начал осторожно наносить ее по повреждённому участку. Пашка поморщивался, но молчал. Я немного подождал, пока мазь впитается и, положив стерильную салфетку, забинтовал колено. — Можешь ложиться, до утра пройдёт. Просто небольшой ушиб — походишь с синяком недельку. А вообще-то… бли-и-ин! Кристалл же есть! Где он у тебя? — Точно! — стукнул себя по лбу Пашка, — Вот мы олени! Он пошарил под подушкой и достал лаковую коробочку. Я забрал остатки бинта, перекись и поднялся. — Ну всё, лечись, а я к себе. Спокойной ночи! — Тём, погоди! Побудь немного, пока я усну? — занудил Пашка, — Пожа-ааалуйста! — Нет, Паш, — отрицательно мотнул я головой, — привыкай один, я завтра домой возвращаюсь. — Как, домой?! Зачем? Тебе что — здесь плохо? Или на меня обиделся? Он смотрел на меня непонимающим взглядом, хлопая белёсыми ресницами. На шее, чуть выше ворота, билась тонкая голубая жилка. Приоткрытые мягкие губы в ожидании ответа. «Прижать бы тебя сейчас к себе и не отпускать!» Я отвернулся, сглотнул и ответил приглушённым голосом: — Не могу остаться — домой надо. Здесь чувствую себя в гостях. Ты уже в порядке, так что я завтра к себе. И, не оборачиваясь, торопливо вышел из комнаты. Паша Тимур вышел, оставив меня в полном недоумении. Сон сразу слетел, как ни бывало. «Он завтра уедет, и я опять останусь один. До Нового года ещё неделя. Как её одному протянуть? Я уже привык, что он всё время рядом, и на тебе: «Поеду домой!» Почему он не хочет остаться? Бля-яя, он же гей! Вот это номер! В жизни бы не подумал! Хотя, какая разница, кто есть кто? Просто никогда про него так не думал, был уверен, что он нормальный, ну, то есть, натурал. Интересно, что там за парень у него, гей, блин, натуральный который? Ха! Чёт он, по-моему, гонит. Как такое может быть, вообще? Люблю, говорит. Мне как-то неприятно было про это «люблю» слышать. Хрен знает, вроде мне-то должно быть всё равно, мы же по-любому останемся друзьями. Но как-то вот кольнуло, что кто-то ему так сильно дорог. А я вроде как побоку — с боку припёка. А что? Вот наладится у них любовь их, и Тёмка перестанет со мной общаться. Может, и будем изредка созваниваться, а встречатья уже нет — некогда ему со своим говнюком будет. А я уже к нему привык. Обидно. Наверное, сидит сейчас, думает про того придурка, скучает. А я тут один с больной ногой маюсь. Ой, кристалл же, забыл опять! А вот не буду его брать, пусть болит. Скажу, что не помогло. Ушиб у меня сильный, может, даже дома придётся остаться. Пусть тогда попробует уехать. Сука, обидно-то как! Иди нахер, люби, хоть залюбись там… в доску. Не помру без тебя. Надо же, просто так он его любит! «Я его просто люблю, потому что не могу не любить. Потому что он говнюк!» Ну, и пиздец с вами… люби своего говнюка хитрожопого. Он, может, специально притворяется, помучить тебя хочет, чё ему, раз говнюк!» Сидел, бил кулаком по постели и вытирал злое…учие слёзы, которые никак не переставали течь. Я не хотел оставаться один в этой пустой квартире! Я не хотел оставаться без Тёмки! Я первый раз в жизни, в моей новой жизни, понял, что не хочу, чтобы он исчезал. И ещё мне очень хотелось прибить его говнюка. Я его ненавидел! Ненавидел за то, что мой Тёмка любил его, а не меня. Хотя, чего ему меня-то любить, мы же просто друзья-приятели, а вот тот говнюк — любовь. Слёзы текли, я из смахивал и абсолютно не представлял, что мне делать. «Может, попробовать притвориться геем?»