Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Паша Ночью проснулся от боли в коленке. Кое-как дотянулся до ночника и размотал бинт. Колено распухло и горело, как от ожога. Делать нечего, пришлось доставать кристалл. После процедуры «окутывания колена волшебным свечением» боль утихла и краснота начала сходить. Я устроился поудобнее и заснул. Утром от опухоли не осталось и следа: правая коленка, как и левая — худая и мосластая. Да! Кристалл — это вещь! И как я без него жил раньше? Натянув пижамные штаны, пошёл в спальню к Тёмке. В коридоре синим светом мерцали две светодиодные лампочки. Мы их не выключали опять же для моего спокойствия. Было ещё совсем рано — около шести, и к тому же — воскресенье. Чё подскочил в такую рань — сам не знаю. Дверь в Тёмкину спальню была открыта, и я, не входя, заглянул в комнату: Тёмка спал на спине, закинув одну руку за голову, и выглядел как на картинке какой-нибудь модели из глянца: красивое, в меру мускулистое тело, с кубиками, плоским животом и рельефными мышцами. От пупка дорожкой тянутся к паху, прикрытому простынёй, тёмные волоски. Одна нога выпрямлена, другая согнута в колене. Я на минуту залип, впервые так подробно разглядывая мужское тело. Поймав себя на этом, смущённо усмехнулся: «Ну, ты, Паша, придурок!», но продолжал смотреть. Тимур был очень красив. «Почему я раньше не замечал его красоты? Ну, во-первых, он никогда передо мной не «выставлялся», да и, вообще, всегда был какой-то слишком простой, что называется — «без лоска». Он что, сам не знал про себя, что красавец? Или ему об этом никто никогда не говорил? Да, он же просто охренительный! И это вот чудо любит какого-то там «говнюка»? Чё, тот псевдо-натурал ещё лучше? Или всё, как по канону: породистые коты любят любить серых мышек? Вот же, блядь, повезло кому-то! Стоп! Это я сейчас что — завидую? Охренеть!» Я на цыпочках отошёл от двери, вернулся в свою комнату. Заправил кровать, решив, что всё равно больше не усну, поставил повыше подушки и прилёг, выключив ночник. В темноте и предрассветной тишине хорошо думалось. А подумать было о чём. «А ведь это я сам увидел его и окликнул, не он меня. Типа, одолжение сделал: ты вот такой молчун пришибленный, а я такой весь из себя к тебе подошёл и заговорил. Подошёл-то я к тому, а он оказался другим — не тем, а этим: модель, бля, и в твоём общении не очень-то и нуждается — говнюка любит. И кто кому, спрашивается, одолжение делал? Он тебе сам звонил хотя бы раз? Предлагал встретиться, сходить куда-нибудь? Нет. Ты всегда первый ему звонишь, зовёшь куда-нибудь, а он, так и быть, соглашается. А почему всё так? Да потому что он шибко воспитанный и «спасатель», блин, всего человечества. Поэтому и в больнице с тобой нянчился, жалел просто. И потом тоже всё ходил, проверял, в порядке я или нет, пока ты не дал понять, что в его услугах больше не нуждаешься. Паша, ты охрененный идиот! Ты когда-нибудь интересовался как он живёт, чем живёт, с кем общается? Нет! Думал только о себе любимом. И его принимал, как… как… Да хер знает, как! Как будто ты, бля, пуп земли, а он должен быть счастлив, что твоё величество обратило на него своё нев…ебенное внимание. Он вот сейчас проснётся, встанет и уйдёт. У Тимура своя жизнь, и в ней у него есть говнюк. А у тебя кто? Папы? Но у них тоже своя жизнь. Ты для них просто ребёнок и всегда им останешься. Будут тебя водить по каруселькам, кормить сахарной ватой и нос вытирать. Они — папы! Это не твоя жизнь! Ксюха? Ты можешь всю оставшуюся жизнь прожить с Ксюхой? Вот никого, только ты и… Ксюха. И Тимура нет — он с говнюком! Сможешь так? Не-еее-ет! Не хочу!» Я вдруг с ужасом понял, что не могу представить себя рядом с Ксюхой и… на всю жизнь! Почему я раньше об этом не задумывался? Да, она была! Но была где-то за гранью моего восприятия. Ну, есть и есть, а потом… А что потом? Поженимся и детей нарожаем? В общем-то, я о чём-то таком думал раньше и так и планировал. Но видел ли я себя в этих планах? Представлял ли, как это всё будет? Нет, так далеко я никогда не заходил, в мыслях была только учёба и моя дальнейшая карьера по специальности. Про себя, как чьего-то мужа и (ха!) отца семейства, я, вообще, никогда не думал. Мне просто было не до этого: слишком много всего было здесь и сейчас, чтобы размышлять о будущем в таком плане. А потом появился Тёмка. Я и не заметил, как Ксюша отошла на второй, да что на второй — на третий и даже на четвёртый план. Я вообще о ней почти не вспоминал, хотя она была, продолжала быть, но где-то там — не сейчас, не близко. Я уже и не помнил, когда звонил ей в последний раз, да и она тоже звонить перестала. А Тёмка всё больше и больше входил в мою жизнь, становился в ней главной фигурой. И когда я понял, что не хочу проживать без его участия ни одного дня, хочу заходить на кухню и видеть его в фартуке с лыбящейся физиономией, когда он стал мне настолько привычен и необходим, он вдруг решил уйти, обрушив на меня свою жизнь, где меня не было, но зато был говнюк. Я в одну секунду стал лишним. Оказалось, что его дружба — вовсе не дружба, а вынужденное участие в моей жизни — помощь нуждающемуся. Тёма наш — мама Тереза! Меня, как дурачка, обвели вокруг пальца. Друга, блядь, себе нашёл, слюни распустил! А дружок оказался занят, у него давно своя жизнь, где тебя нет и не будет. Зачем он так со мной? Почему раньше не сказал, что у него есть человек, которым он так, сука, сильно дорожит? Нахера со мной было возиться? Ему что — игрушки? Я вот привык уже считать, что мы вместе, а теперь «иди, Паша, в лес погуляй»! Так получается? Я вскочил с кровати и, сбежав с лестницы, прошёл в кухню. Достал воды из холодильника и в гостиной, не включая свет, забрался с ногами в кресло. Несколько глотков холодной минералки немного остудили и привели в относительный порядок моё вздрюченное состояние, но мне по-прежнему было охрененно плохо. Тягучая обида жгла внутри — обида и осознание того, что меня обманули, как последнего лоха. Я чувствовал себя обворованным. И это было жуткое чувство, такого я ещё не испытывал. Казалось, что весь мир рухнул на мою голову, дышать было трудно. «Получается, если я не позвоню, то он обо мне и не вспомнит? Может, ему, вообще, общение со мной было в тягость? Я же думал, у нас всё нормально, а он просто вида не показывал, как я его достал. Как он про говнюка вчера сказал: «Ты даже представить себе не можешь, как сильно я его люблю». Да он там что, покрыт сусальным золотом, а я — «осетрина второй свежести»? Меня нельзя полюбить так, что даже представить нельзя? Наконец-то, Паша, до тебя дошло, поздно, но всё-таки дошло: никогда он не считал тебя своим другом, для него ты был несчастным заморышем, потерявшим память, вот он с тобой и возился. С друзьями так не поступают. А та, давняя дружба давно закончилась — в детстве осталась. Что он там про наше детство плёл, я всё равно ничего не помню, да, если и вспомню — это было просто детство, детская дружба. У кого её не было? Ну, и ладно, пусть катится, я не держу и звать больше не стану! Жил один и дальше буду жить — ничего страшного!» Я вскочил с кресла и подошёл к окну. У стекла искорками, задуваемые ветром, кружились снежинки, усиливая ощущение приближения Нового года. Только вот радости, какой сопровождалось ожидание этого главного для всех россиян праздника, я не ощущал. В душе образовалась огромная яма, поглотившая все мои светлые мысли, всё то хорошее, что было со мной на протяжении этих нескольких месяцев, когда в моей жизни появился Тимур. Я вспомнил опять про Мишу, про его похороны. Это был мой друг из прошлой, стёртой из памяти жизни, и я его совсем не помнил. Просто был потрясён, увидев смерть воочию. Но в душе ничего не чувствовал, боли от потери друга не было, в гробу лежал совершенно чужой мне человек. Меня больше потрясла мысль о том, что я вполне вот так же мог лежать, если бы не вышел из комы. Вот и получается, что у тебя были друзья, но ты обоих потерял: один друг уже мёртв, а другой жив: спит у тебя дома, наверху, но для тебя его уже тоже нет. Проснётся и свинтит в свою жизнь, к говнюку. Считай, что для тебя он тоже как будто умер. Ты ему не нужен! Теперь понятно, чего он на тебя всё время пялился: определял, до какой степени может дойти твоя ебанутость! Картинка за окном начала расплываться. Я понял, что плачу. Быстро смахнул с ресниц слезинки, но за ними набежали новые. Нос тоже наполнился влагой, заставляя шмыгать. «На Новый год домой уеду. С Ксюхой давно не общались? Ничего, приеду, и всё будет по-старому. Может, с ней мне будет хорошо, просто отвык немножко. И пора уже переходить на серьёзные отношения, ну, как у взрослых. Она, кстати, давно уже давала понять, что не против. Это я чего-то заочковал тогда, задёргался. Сам не знаю, почему. Но теперь настроюсь, и всё будет нормально». Я шмыгал носом, вытирал ладошками мокрое лицо и вздрагивал, как ребёнок, от каждого всхлипа. Внутри саднило и сдавило сердце так, что, казалось, оно сейчас остановится. «Он хочет строить серьёзные отношения, ждёт своего этого, любит его. Зачем мне мешаться? Может, если бы он не был геем, любил бы девушку, тогда другое дело. У него — его девушка, у меня — Ксюха. Мы бы тогда могли продолжать с ним дружить, и даже парами. А так… ничего не получится — я лишний. Его этот по-любому перевесит. Это уже не дружба, а х.йзнаетчё». Вдруг вспомнилось его: «Не могу не любить!» — полоснувшее острой болью. «Он это специально мне сказал, намекнул, типа, что пора нам уже с нашей «дружбой» завязывать. Поэтому и сказал. А я, как последний идиот, домой ещё к нему припёрся. Вот я его достал! Скажет, ни днём, ни ночью покоя нет, и никакой личной жизни из-за этого чмошника — везде за собой таскает!» И вдруг ещё сильнее полоснуло стыдом, бросив в жар и мгновенно высушив слёзы: «Бля-я! Я ж в кровать к нему залез! Мама!!! Пи-и-пе-е-ец! Во — позор! Господи, стыдоба! Он же утром всем своим видом показал, как ему мерзко! Отскочил от меня, как будто ему в кровать змею подкинули! А прижимал-то он к себе кого? Ясно кого — говнюк ему всю ночь снился. Боже, сдохнуть со стыда можно! Нахрена он, вообще, столько времени меня терпел?» Меня охватила злость: «Он со мной, как с последним идиотом, а мне ещё и стыдно? За что стыдно-то? Это он — гей, не я. Я ничего такого не имел ввиду, просто мне тогда было плохо. Я, может, искал защиту… Сука, нашёл у кого её искать! А он от меня шарахнулся, как от прокажённого. Ему было противно! Господи, где были мои мозги, почему я ничего не замечал?» Я вернулся в спальню и лёг, укутавшись с головой в одеяло: меня мелко трясло от холода. «Жалость, блядь, ко мне проявлял! Думал, я спасибо за это скажу? Ты относишься ко мне, как к дауну, а я тебе «спасибо»? А, собственно, кто ты есть, Паша, — натуральный даун! Над тобой в душе потешаются, а ты ходишь слепой и глухой, ничего не замечаешь! Сука, как же обидно! Как болит! Не хочу его больше видеть, сам встанет и отвалит — без меня!» Я резко откинул одеяло и вскочил на ноги. С шумом отодвинув дверцу шкафа-купе, оделся во что попалось под руку. Вихрем скатившись с лестницы, зашёл в комнату, раньше служившую отцу кабинетом, а теперь ставшую моим учебным местом, и набросал несколько слов на вырванном из блокнота листке. Записку положил на столик в гостиной и, прихватив пуховик и шапку, вышел из дома. Тимур ещё был здесь, спал наверху, но я уже каждой клеточкой прочувствовал, что он для меня потерян — совсем и навсегда. «Всё! С дружбой покончено! Я сам больше не приму его унизительной опеки. С сегодняшнего дня начинаю новую жизнь — самостоятельную, и никаких Тимуров! Пусть катится ко всем чертям или к своему говнюку!» Выехал на кольцевую и гнал, как сумасшедший. Мне было всё равно, куда ехать — просто гнал вперёд в потоке других машин. К отцам ехать не хотелось, а больше было некуда: главное — выждать время, когда Тимур встанет, найдёт записку и уедет домой. Для себя определил примерное время — девять утра. Решил остановиться, пересидеть в каком-нибудь кафе. Вот и оно — кафе «Шоколадница». Поискал, где припарковаться — негде. Поехал дальше. Но, немного проехав, решил вернуться назад, вернее — поближе к дому. «Остановлюсь где-нибудь неподалёку и пересижу в машине. Он уже, наверное, проснулся и увидел записку. Может, пока доеду, уже уйдёт». Началась метель, видимость снизилась почти на ноль: дворники не успевали счищать со стекла снег, оставляя за собой мокрые разводы. Сзади меня ехала «Лада». Я давно заметил, как она «лавировала» между автомобилями, то и дело обгоняя впередиидущие. «Какого хрена? Вот придурок! Чё, бля, не сидится тебе на месте? Куда ты, нахрен, прёшь, еблан?» Я начал нервничать, но ехал, не сбавляя скорость. «Хрен ты у меня вперёд проскочишь! Тут ты, бля, не угадал!» Это идиот решил объехать меня с обочины. Он уже вырулил, не сбрасывая скорость, и тут машину резко развернуло и понесло юзом на встречку. «Бля, сука, куда ты…» Додумать я не успел. Послышался визг скользящих шин. Машину закрутило и бросило под колёса ехавшего навстречу КАМАЗа, который буквально подмял «Ладу» под себя, с грохотом протащил несколько метров и остановился. Я выехал на обочину и заглушил мотор. Дворники по-прежнему работали, гоняя туда-сюда комья мокрого снега, облепившего лобовое стекло. В воздухе творилось какое-то мракобесие. Рядом останавливались другие авто. Водители выскакивали, хлопая дверцами, и бежали к месту аварии, а я всё сидел, не в силах тронуться с места. Передо мной стояла картинка: летящая навстречу оранжевой громаде зелёная «Лада». Я вдруг осознал, что только что на моих глазах оборвалась чья-то жизнь, оборвалась глупо и бессмысленно. А может, не одна? Сколько людей было в старенькой «Ладе», которая минимум уже лет пять должна была спокойно ржаветь на автомобильном кладбище? Я выбрался из машины и побрёл к месту аварии, преодолевая снежную беснующуюся круговерть, рвавшую полы расстёгнутого пуховика. Водитель КАМАЗа сидел на мёрзлой земле, привалившись к колесу своего монстра, обхватив голову руками и покачиваясь, как болванчик, из стороны в сторону. Передней части «Лады» было не видно, да её и не было: к бамперу КАМАЗа была прилеплена груда железного металлолома, бывшая ещё несколько минут назад автомобилем. Изломанная задняя дверца валялась в нескольких метрах, а через сплющенный проём я увидел молодую женщину. Она боком лежала на сиденье, видимо, спала в момент аварии. Собственно, была видна только голова и кусочек разодранного пуховика в мокрых пятнах крови, всё остальное погребено под искорёженным железом. Возможно, умерла во сне, так и не осознав этого. Прядь светлых волос, выбившуюся из-под сиреневой шапочки, трепал ветер, задувая снег на точёный профиль алебастрового лица. Толпа стала рассеиваться: приехали гаишники и машина скорой помощи. Я тоже пошёл к своей Аннушке и выехал из автомобильного ряда, пока всё не оцепили, и ещё была такая возможность. Встревать в разборки по факту аварии и выступать свидетелем случившегося мне совсем не улыбалось. И так было понятно, что виноват погибший водитель «Лады». Разберутся без меня — свидетелей и так достаточно, да и картина происшествия говорила сама за себя: всё было видно невооружённым глазом. Водилу КАМАЗа обвинить было не в чем, он ничего не нарушал. Успокоив себя таким образом, я поехал домой. Тимур Меня разбудила Пашкина беготня: то он спустился вниз, то опять поднялся, то опять спустился… Я уже окончательно проснулся и ждал, когда он опять поднимется и, по обыкновению, заглянет в мою комнату. Не дождавшись, пошёл в ванную. Принял душ, оделся и с радужными мыслями зашагал по лестнице вниз. «Наверное, решил приготовить завтрак. Интересненько! Хотя чего его готовить, если холодильник под завязку забит нетронутыми контейнерами с едой». Пашки не было ни в гостиной, ни на кухне — нигде! «Странно! Куда это он с утра намылился? Может, машину решил проверить?» В гостиной на столике увидел листок бумаги. Неровными скачущими буквами, видимо, писал второпях, было написано: «Я уехал. Появились дела. Будешь уходить, просто захлопни дверь. Спасибо за помощь. Удачи!» Я повертел бумажку, перечитал ещё раз и озадаченно присел на подлокотник кресла. «Куда уехал, какие дела? За что «спасибо»?» Ничего не понял и набрал Пашку. Телефон ответил: «…вне зоны». Моё беспокойство увеличивалось с каждой минутой. Я зашёл на кухню: на столе открытая бутылка минералки и никаких следов, что он завтракал. Получается, ему позвонили, он куда-то сорвался, даже не поев, не разбудив меня. «Так торопился или будить не хотел? Почему ничего не объяснил — куда, что за дела с самого ранья? Может, в посёлок к отцам?» Звонить им было неудобно. Если он не там, только зря их всполошу, а если там, то сам додумается позвонить, или Марио заставит. Он — человек въедливый и обязательно поинтересуется, предупредил меня Пашка или нет, что уехал. Оставалось только ждать. Была ещё мысль, что Пашка отправился к Тае. Он это планировал ещё раньше, но потом похороны, потом его состояние после… Так и не собрался. «Может, сейчас решил? Но это тоже странно! С утра, не поев, не предупредив меня? На пожар, что ли? Да нет! Не к ней, точно!» Так ничего и не придумав, решил пойти позавтракать. «Вернётся — расскажет, чё голову ломать? Если бы было что-то «из ряда вон», он бы по-любому меня разбудил и сказал. Значит, ничего существенного». Так я себя успокаивал, хотя тревога внутри не проходила. Взял первый попавшийся контейнер: в нём были котлеты. Положил две на тарелку и закинул в микроволновку. Открыл ещё один — с винегретом. Чай греть не стал: налил в стакан минералки. Зина, конечно, отменный кулинар: всё было вкусно до чрезвычайности. Поев с аппетитом, несмотря на беспокойство о Пашке и некоторый «псих», убрал со стола и поднялся к себе наверх, решив, что если не приедет и не позвонит в ближайший час, всё-таки наберу Марио, а пока застелил постель и решил отвлечься чтением с планшета. Прошёл час, но Марио я так и не позвонил, решив подождать ещё немного. Пашка появился спустя полчаса. Услышав внизу движение, отбросил планшет и рванул к лестнице. Пашка стоял посреди гостиной в расстёгнутом пуховике и съехавшей набок шапке, с прилипшими ко лбу мокрыми прядями и пристально смотрел в мою сторону. Весь его растрёпанный вид, хмурое выражение лица напоминали взъерошенного воробья, увидевшего подкрадывающуюся кошку. Я замедлил шаг и остановился на последней ступеньке с недоумением и тревогой разглядывая воинственно настроенного суслика. Ещё ничего не понимая, спросил как можно спокойнее: — Паш, ты куда ездил? Случилось что-то? — Неважно, — отрывисто ответил он, мотнув головой, — Ты почему ещё здесь? — В смысле? — я немного обалдел от вопроса, — А где я должен быть? Моё недоумение и тревога росли в геометрической прогрессии к Пашкиному непонятному настрою. «Что, чёрт возьми, происходит?» — Ты собирался домой. Почему не уехал? — Тебя ждал. Паш, в чём дело, что происходит, вообще? — Ничего не происходит. — Хорошо, ты можешь сказать нормально? Я ничего не понимаю. — Нормально? Отлично! Нормально будет так: Тимур, пи…дуй домой! Я безмерно благодарен тебе за участие в моей несчастной судьбе, но больше оно мне не нужно. Так нормально? — Да, Паш, так нормально. Только нихера непонятно, какая собака тебя с утра укусила? Что произошло, пока я спал? Если хочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Но сначала ты мне всё объяснишь. И так, чтобы я понял. И после того, как поешь. Пошли на кухню, поговорим потом. — Харе мной распоряжаться! Я тебе не марионетка, а ты не кукловод, ясно? Поем, когда сам решу. Я сейчас с трассы. Там люди погибли. Парень и девушка молодая, у меня на глазах. Больше я тебе ничего объяснять не буду, просто уходи, совсем уходи, Тимур! У тебя есть своя жизнь, есть человек, которого ты любишь. Я у тебя как пятое колесо в телеге, или как чемодан без ручки — нести тяжело и бросить стрёмно! И вообще, я не хочу больше ни о чём говорить, просто хочу один, мне никто не нужен. Пашка с ожесточённым выражением лица говорил отрывисто, как будто выстреливал в меня словами. Мокрый от снега, с лихорадочно блестевшими глазами стоял мой решительный и несчастный суслик. Моё терпение переступило последнюю грань и рухнуло: я больше не мог себя сдерживать, не мог играть роль «друга». Пусть делает со мной, что хочет, пусть гонит, пусть ненавидит, пусть не принимает. Мой запас терпеливой сдержанности иссяк. Я в два шага пересёк расстояние между нами и крепко прижал его к себе. Сбросив шапку, уткнулся лицом в горячую, пахнущую талым снегом макушку. Сдерживая дыхание, начал водить губами по влажным, растрёпанным волосам. Потом обхватил ладонями лицо и приподнял, заглянув в не перестающие помаргивать, удивлённые глаза, и осторожно поцеловал их — сначала один, потом другой. Легкими, невесомыми поцелуями прошёлся по лицу и мягко прикоснулся к заветрившим губам, провёл языком по шершавой кожице и, не встретив сопротивления, накрыл поцелуем полуоткрытый рот. Не думал ни о чём, полностью растворившись в водовороте немыслимых ощущений, отпустив себя, свои страхи и переживания. Я пил его дыхание, смаковал языком каждый миллиметр внутри влажного рта, вбирал в себя всю сладость этого безумного, пьяного поцелуя. Вылизывал, ласкал, проникая глубоко языком — не мог оторваться, даже поняв, что моё чудо уже задыхается от напора, и сам уже задыхался от нехватки воздуха, но не мог отпустить, слишком долго я оттягивал это момент, слишком долго его ждал. Пашка сам начал меня отталкивать, со всей силы упираясь руками в грудь. Прервав поцелуй, я всё равно продолжал крепко прижимать его к себе. Мне хотелось продлить эти мгновения. Может быть, единственные и последние, а потом он меня, скорее всего, вышвырнет из дома, как распоясавшегося маньяка. И я ещё сильнее вжимал в себя родное, до смерти любимое тело, вдыхая, быть может, в последний раз до боли знакомый молочный запах — запах моей любви.