Детдом №34

Мишу напрягало внимание. Перешёптывания. Скрытые, но от того ещё более явные взгляды. Раздражала жалость. Не было ничего хуже жалостливых намёков от учителей и причитаний класснухи, которая всем преподавателям громким шёпотом раздавала указания относиться к нему мягче из-за случившегося. Хоть на математике классная не вызывала, и то ладно. Он научился виртуозно избегать психолога, которого ему старательно пытались навязать. "Не бойся, Мишутка, мы тебе поможем, мы всегда рядом!". И главное — улыбнуться в ответ и сказать, что всё в порядке. Одноклассники, не знавшие, что он жил с бабушкой, а не с родителями, поразившиеся трагичности его истории, тщательно цензурировали такие слова как "мама", "папа" и "бабушка". Заменяли на тётю, например. Это выглядело слишком нелепо и такая в какой-то степени забота, заставляла Мишу только больше горевать где-то в душе. Всё раздражало. Бесконечные походы в бухгалтерию, откуда его перенаправляли в разные места для получения разных подтверждений на бесплатное питание и прочую дребедень, к секретарю, за различными справками для перевода в другую школу с нового года, в больницу на обследования, по настоянию воспитательницы со второго этажа, в добровольно-принудительные кружки ЦДО для красивых фотографий на сайт, мол смотрите какие у нас разносторонние личности в детдоме "проспонсируйте их пожалуйста". Мише же делать нечего в седьмом-то классе, кроме как сидеть на Кораблестроении, абсолютно ему неинтересном, и залипать в телефон под столом, пока заинтересованный преподаватель рассказывает, как он в лихие восьмидесятые делал там что-то невообразимо крутое. Этот кружок посещало около пятнадцати человек, но когда Миша подписывал какую-то бумагу о пожарной безопасности, он заметил, что под двенадцатым номером числился Кашин Данила Владимирович. — Как ты пропускаешь кружок? — с порога спрашивает Миша своего соседа. — Кружок? — отвлекается от списывания какого-то сочинения Кашин. — Я заебался на этом сраном кораблестроении, — Миша скидывает рюкзак около своей кровати. — Корабле... Кто-то старше десяти лет ходит в ЦДО? — неподдельное удивление отражается на лице Данилы. — Представь себе, — отвечает Миша. — Ну я просто ... не хожу? — говорит Данила с вопросительной интонацией. — Просто идём с парнями в Монетку, а потом в скейт-парк. — Блять, — падает на застеленную кровать Миша. — Я так не смогу. — Какой ты всё-таки правильный, — усмехается Данила. — Если меня кто из учителей увидит, то обязательно донесут воспитке или классной. Потом затаскают по психологам. — Ничего себе у вас там в двести пятидесятой, — присвистнул Даня, — В нашей всё гораздо легче. Ты когда переводишься? — С третьей четверти, — горестно вздыхает Миша. — Ух. Ну удачи тебе, — говорит Даня. — Спасибо, — отвечает ему Цыркунов. Друзей, помимо соседа, Миша себе не нашёл. И не то чтобы он слишком сильно искал. Одного Даньки за эти две недели было предостаточно. С остальными вроде бы нормально ладил, не конфликтовал. Привыкал к новым порядкам. А ещё его начало подташнивать от безупречной столовской еды, вводящей в тоску, и потому дошираки, чипсы и готовые салаты купленные на "карманные", выдаваемые детдомом пятьсот рублей на неделю, казались спасением. Если что Мише и нравилось тут, так это вечера. Поздние вечера, когда в своих комнатах можно делать всё что хочешь, главное тихо и без верхнего света, были Мишиным любимым временем. Они просто сидели с Данькой, кушали что-то, смотрели фильм с Даниного ноута, подаренного ему на тринадцатый день рождения, разговаривали о великом и не особо, иногда играли в карты. Где-то в первом часу ложились спать. Даня вспоминал прежнего соседа и понимал, что с Русланом такого не было. С Русланом они были хорошими приятелями, подбухивали много, делили пачку сигарет на двоих, выгораживали друг друга, но почему-то редко разговаривали о чём-то интересном или что-то вроде того. Только по делу. Хотя, в пьяном состоянии, Руслан часто начинал рассказывать про свою девушку, а Даня выслушивал влюблённое "она такая красивая, ну ты понимаешь". А Данила не понимал. Даня никогда ничего такого ни к кому не испытывал. И, когда в раздевалке парни гордо показывали, как какая-то дурочка помладше прислала им голые фотки, Кашин не разделял их восторга. Ну сиськи и сиськи. Что в них такого? У кого побольше, у кого поменьше — смысл один и тот же. Он искренне не понимал такого энтузиазма вокруг голых девичьих тел. Миша, в отличие от других парней его возраста, казалось не был спермотоксикозником и они ни разу не разговаривали о понравившихся им девчонках. И Данила был ему за это очень благодарен, потому что когда затрагивались такие темы, он чувствовал себя чужим и не знал, что ответить. С Мишей было легко и интересно разговаривать. Он, казалось, знал обо всём. Подмечал иногда какие-то неточности в фильме, но, боясь показаться занудой, не говорил об этом. Данила всегда определял такие моменты. Цыркунов хватал ртом воздух, потом резко закрывал рот и поджимал губы, нервно посматривая на экран. Через несколько секунд он менял позу и опирался головой на руку и становится очевидно, что его распирает. В такие моменты Даня всегда усмехался и говорил: — Говори уже. И обрадовавшийся пригодившимся знаниям Миша, благодарно посмотрев, начинает подробно рассказывать про какой-то мелкий косяк, уходя от темы чуть ли не к Большому взрыву. За два русских фильма о космосе с Мишиными комментариями Даня узнал из физики больше, чем за весь седьмой класс. Субботним днём, после обеда, Миша собирался в ненавистный ЦДО, а Даня на прогулку. — Ты уверен, что хочешь пойти? — всё-таки спрашивает его Даня. — Не то чтобы у меня был особый выбор, — Миша берёт в руки рюкзак, в котором пенал, старый черновик с рисунками, зарядка и телефон. — Да давай с пацанами познакомлю. А то ты как отшельник, ей-богу, — говорит Даня, накидывая на себя ветровку. — А они против не будут? — Миша смотрит на Даню из-под чёлки. — Нет, — односложно отвечает Даня. — Так ты идёшь? Не то чтобы Мишу нужно было упрашивать. Совсем немного подумав о перспективе беседы с психологом и оправданий перед воспиткой, он всё же решился прогулять. В компании было человек пять, не считая Мишу и Даню, и Миша там никого не знал. Ему было неуютно. Они громко разговаривали, шутили и чуть подстёбывали Мишу. В Монетке, как обычно в выходной день, была толкучка и беспорядок. Они подошли к стеллажу с алкоголем и парни набрали бухла на четыре косаря. На неосторожный тихий вопрос Миши "Откуда у вас столько денег и как вы собираетесь купить алкоголь" Макс, высокий шатен со шрамом на щеке, шикнул. Парни распределили между собой бутылки и понапихали их в ветровки. Миша занервничал, а Даня уже чуток пожалел, что позвал Мишу. Цыркунов оборачивался и привлекал к себе внимание своей нервозностью, а потому, когда парни набрали дешёвых сухариков и газировки с ароматом и пошли на кассу, к ним подошёл охранник. Он ничего не сказал, но стоял прямо около стойки, куда кассир складывает пробитые товары. Все занервничали, но смогли не показать вида. Все кроме Миши. Все держались, понимая, что если сейчас хватанут — будут большие проблемы. Компания начала непринуждённый разговор, пока хамоватая продавщица со странной причёской пробивала им закуски и газировку. Миша стоял рядом с ними и у него тряслись руки. Он уже много раз пожалел, что пошёл с ними. Макс уложил покупки в хлипкий пакет за два рубля, и они пошли толпой, как вдруг глубокий голос говорит: — Мальчик, стой. Все встали как вкопанные, понимая, что вот и пришёл конец размеренной жизни. Сейчас вызовут полицию, а их всех поставят на учёт. — Ты, челкастый, подойди сюда. Покажи, что в рюкзаке. Оказалось, что заподозрили в воровстве исключительно Мишу. — Он не обязан Вам ничего показывать. Вы нарушаете его конституционные права своей просьбой, — сказал Лёня, сдающий ОГЭ по обществознанию. Лучшая защита — нападение. Охранник гаркнул, что они ещё мелочь пузатая и что он им всё это не спустит, что он видел, как они крали. И заставит Мишу показать что у него в рюкзаке. Миша стоял ни живой, ни мёртвый, чуть ли не трясясь от страха, и тем самым только подкреплял его подозрения. После недолгого спора сошлись на том, что Миша показывает рюкзак, и если там ничего такого нет — он их отпускает. В противном случае — полиция. У Миши в рюкзаке, естественно, ничего такого не оказалось. Их отпустили. Все дико ржали, включая Мишу, которого только-только отпустил страх. Все похлопывали его по плечу и говорили, что всё нормально. Хоть Мише всё ещё было не особо комфортно в их окружении, он всё же более менее расслабился, попивая что-то горячительное из горла впервые в своей жизни. Благо завтра воскресение. Вся компания, в прямом смысле этого слова, угарала с того, как Миша матерится. Это казалось им нелепым. Пусть Миша и не был ботаном в круглых очках и всё такое, но всё же он выглядел слишком правильно для чувака, который умеет материться. — Бля, у меня истерика начинается, когда он "хуй" говорит, — сказал Кашин, под общий угар друзей. Миша посмеивался над этим вместе со всеми. День прошёл хорошо. Они пришли домой к вечеру. Глядя на слишком уж весёлого Мишу, Кашин решил не рисковать и сказал, что Цыркунов не выйдет к ужину, сославшись на его плохое самочувствие. Миша же, по настоянию Данилы, лёг спать. На следующий день у Миши раскалывалась голова, но он не жалел о проведённом времени.