Детдом №34

—Даня, сколько можно уже? — спросила восьмиклассница Лида, учившаяся с Кашиным в параллельных классах, а потом вздохнула и добавила: — Давай сюда. — Я тебя люблю, Лида, — Кашин одаряет её полным незамутнённой благодарности взглядом. Это было обыкновенное утро четверга. Они с Мишей встали в семь тридцать, проебали зарядку и официальный завтрак, и начали готовиться к утренней проверке чистоты. Потом вспомнили, что в этот день не обычная, а мед. проверка, а потому надо было куда-то деть запасы, из-за которых могут быть серьёзные неприятности. Лида — действительно пай-девочка в круглых очках, которая даже летом одевается в деловом стиле. Ей Данила относил на хранение во время проверок "нелегальную" сумку с запасом сигарет, дошираков и прочей дребедени вроде электроприборов, потому что на Лидочку никто не думает. Каждый раз Лида говорила, что больше не будет этого делать, но всё равно на следующую проверку соглашалась прикрывать его задницу. Кашин её за это очень ценил. — Всё хорошо? — спросил Миша, застилающий аккуратно свою кровать. — Конечно, — кивнул Даня. — Какие планы на сегодня? — Хер его знает, — неопределённо пожал плечами Цыркунов. — Никаких особо. У тебя? — Тоже, — кратко отозвался Данила. Они навели в комнате поверхностный порядок, и, удостоверившись, что в мусорном ведре нет ничего запретного, пошли в школы. — Я тебя провожу, — сказал Даня, когда они прошли мимо школы для детдомовцев. — Мне ко второму просто, — пояснил Кашин наткнувшись на Мишин удивлённый взгляд. — Чего в школе шароёбиться, правда? — Ну смотри, — ответил Миша. До Мишиной школы нужно было идти примерно пятнадцать минут, но они не особо спешили, увлёкшись занимательной беседой-рассуждением, и подошли к воротам лишь к 8:25, за пять минут до звонка. — Первый всё равно алгебра, орать не будет. Пока, — Миша махнул Дане рукой на прощание, а Кашин, попрощавшись в ответ, направился в свою школу быстрым шагом. У него первым уроком была инфа, так что опоздать было можно, но нежелательно. Миша положил свой рюкзак на парту буквально за три секунды до звонка и полноправно не был опоздавшим. Ирина Ивановна была подозрительно бодра и весела. — Доброе утро, ребята! — сказала она сонному седьмому "Б". — Доброе утро, — нестройный хор уже уставших голосов. — Садитесь! — старенькая математичка обладала ярким задорным голосом, который сейчас самую малость раздражал своей бодростью. — Кто знает какой завтра день? — Седьмое ноября? — кто-то с задней парты тихо отвечает ей с полувопросительной интонацией. — Седьмое ноября! — она важно вскинула вверх указательный палец, заостряя внимание детей на этой дате. — День Октябрьской Революции! Именно в этот день мы, вся наша вели... И она продолжила говорить пафосно и возвышенно о подвигах того времени, отняв у ребят полурока. Не сказать, что ребята были против. Миша смотрел в окно, наблюдая за природой и небом. Миша ненавидел описания пейзажей со всеми этими скрытыми смыслами. Бесконечные Тургеневские описания природы откровенно вгоняли в тоску. Но ему самому нравилось смотреть на это серое тусклое небо, которое даже в таком состоянии казалось в сто крат ярче люминесцентных ламп в кабинете. Хотелось уйти из школы и погулять на свежем воздухе без куртки и шапки, наслаждаясь хмурой погодой, которая нравилась Мише куда больше солнца. Ненастье не вгоняло его в тоску, а вдохновляло. Хотелось творить. Но сейчас он сидит в душноватом кабинете математики и выслушивает слишком уж патриотичную вещь о достоянии предков. Из учителей никто больше не тратил время попусту, Миша даже сомневался, знают ли они, что завтра такой великий праздник. По русскому провели самостоятельную, по физике задали подготовку к зачёту в тридцать билетов, по литературе прочитать "Тараса Бульбу" ко вторнику, а по английскому выучить слова к диктанту. И только по алгебре задали "чтить традиции". Он, весь уставший и выжатый как лимон, шёл по осенней промозглой улице и радовался бьющему навстречу прохладному ветру. Прогулка проветрила ему мозги и он даже вроде как и чувствовать себя стал получше. В комнате его ждал сюрприз. Точнее, перед комнатой. На входной двери висел постер "Happy birthday!" с огромным пространством, где было пара размашистых поздравлений, написанных, судя по зрелости почерка, воспитателями. А в комнате у потолка находилась связка ярких шариков. Пиздец, — подумалось Мише. — Почему Даня не говорил, что у него вот-вот День Рождения? Ладно, Даня может быть стеснялся. Чего другие-то не рассказали? Нужно было срочно придумать что подарить, но ничего путного в голову не лезло. Либо банальщина либо ненужная херня. Пока он раздумывал, дверь, чуть слышно скрипя, приоткрылась и зазвучал уставший голос Кашина: — Ну сука опять. — Почему ты не сказал что у тебя день рождения? — спрашивает его Миша практически сразу. — Потому что я не праздную, — кратко отвечает ему Данила. — Ну это же глупо, — Миша чуть по-детски тянет последнее слово. — Моя мать умерла при родах, — всё же решает объяснить Кашин. — Мой день рождения, в буквальном смысле, день смерти моей матери. — Ты вообще не празднуешь? — хмуря брови спрашивает Миша, а получив в ответ кивок добавляет: — Моя мать скончалась в мою днюху от лейкемии. Но это всё ещё мой день рождения. В конце-концов мог выбрать любой другой день. — Не вижу смысла в праздновании. Мне хватит подарка от государства и порции пирога. — Это глупо, — вновь повторяет Цыркунов. — Праздновать — это круто. — Ну хер его знает, — пожимает плечами Даня. — Значит ты просто не умеешь, — закатывает глаза Миша. — Давай отметим в выходные. Хотя бы торт купим, я не знаю. — Ты любишь сладкое? — удивлённо спрашивает Данила. — Ну такое, — неопределённо отвечает ему Миша. — А что? — Просто интересно стало. Даня был максимально неулыбчивым в этот день. На всех поздравлявших смотрел исподлобья и говорил чуть ли не сквозь зубы "Спасибо". После Мишиного укоризненного взгляда и просьбы быть помягче, Кашин чуток оттаял, но всё равно не создавал впечатления радостного и благодарного за поздравления и тёплые слова человека. Пирог с вишней, который приготовили столовские повара, оказался достаточно вкусным. Данила даже попросил добавки. Подарили Дане пятитысячную купюру в конверте. Всем третьим этажом покружились в хороводе и разошлись по комнатам. Даня правда зашёл к Лиде за сумкой, и получил от неё пожелание удачи и успехов, молочную шоколадку и дружеский поцелуй в щёчку. Данила кинул шоколадку в отдельный отсек в сумке и зашёл в комнату. — У тебя какая-то херня на щеке, — сказал Миша, увидев странное блестящее пятно. — Где? — спросил Кашин и подошёл к зеркалу, — А это... Это от Лидки. — Вы с Лидой...? — поднял брови удивлённый донельзя Цыркунов. — Упаси Господь, — быстро ответил Даня, когда понял, что подумал Миша, хотя стоит сказать, что додумка была довольно таки логичной. — Просто дружим. — Понятно, — односложно ответил Миша. — Мне ещё уроки надо доделать, да и завтра сложный день, так что давай сегодня без фильма. — Лады, — ответил Даня, не заморачивающийся с уроками. — Долго не сиди. — Да вот хер его знает. Вроде бы не так уж много... Ладно уж, в одиннадцать лягу. Кашин зевнул и продолжил залипать в телефон. В одиннадцать тринадцать, поняв, что Миша сам не ляжет, не закончив, Кашин сказал "Спать ложись" и выключил свет. Зевающий уставший Миша заснул практически мгновенно.

***

— Этот выглядит неплохо, — сказал Миша, указывая на "Тирамису" за 254 рубля. Ради закупок к празднованию Дня Рождения они пошли не в привычную Монетку, а в Магнит, где качество и цены были повыше. — Как знаешь, — пожимал плечами Даня. — Ты мне так на всё отвечаешь, — с ноткой недовольства говорит Миша. Они купили этот торт, одноразовую посуду, немного фруктов, каких-то конфет и долго раздумывая всё же взяли детское шампанское, угарая над рисунком то ли мартышек то ли обезьянок из старого советского мультика. Праздновать пятнадцатилетие без алкоголя казалось грехом, а потому Макс подарил Дане какое-то качественное крымское вино из родительских запасов. Где-то в десять вечера начали "праздненство". Поставили на фон какую-то старую классическую комедию. Пытались разрезать пластиковым ножом торт и дико ржали. Кое-как одолжили у кого-то из воспиток штопор для детского шампанского, заодно открыли и вино. Закрыли дверь на замок, но на всякий случай подпёрли стулом. Всё-таки нагло в самом детдоме Даня ещё не выпивал. Они забили на то, что торт нужно разрезать, и ели прямо так, запивая мерзковатым на вкус вином, которое оседало горечью где-то в горле, но всё равно было в какой-то степени приятным. Вино было качественными, не то что всякая полупалёная жижа из Монетки, а потому достаточно скоро опьянели. Старались не слишком сильно ржать и не разговаривать очень уж громко. Вроде получалось. Из-за горького привкуса, на вино уходило много "закуси", чтобы не было так мерзко и в конце-концов торт был съеден, а вина осталось лишь совсем чуть-чуть. Было принято решение больше не пить. Потому что и так были пьяны в сраку. Всё ощущалось странно. Будто нереально. Всё как-то замедлялось и время, казалось, замедлилось в несколько раз. Переполняли неведомые доселе ощущения. — У тебя тут какая-то херня, — указывая на правый угол своей губы говорит Кашин. — Где? — Цыркунов перемещает пьяный замутнённый взгляд на Даню. — Сейчас сам покажу, — очень пьяным голосом говорит Данила и убирает следы крема с уголка Мишиной губы. Миша смотрит осоловенелым взглядом на Данин палец, а потом переводит невидящий взгляд на глаза Кашина. Данин взгляд тоже замутнён. Они смотрят друг другу в глаза около минуты. На фоне слышится одноголосый перевод старой американской комедии, которая сейчас никому не интересна. Они тянутся друг к другу и буквально через пару секунд их снова накрывает волна опьянения и горького вкуса первого поцелуя, длящегося секунд пять.