Детдом №34

Она выводит на доске каллиграфическое "Марина Леонидовна Ветчанова" и, безбожно заставляя скривиться всех семиклассников от скрипа мела, ставит ударение в фамилии над первой буквой "а". Марина Леонидовна кладёт мел в жестяную коробку и лучисто улыбается. Миша же в это время стоит у двери и ждёт пока его представят. — Добрый день, дети! — говорит она, слащаво улыбаясь, вызывая почти у всех "детей" лишь раздражение. — Надеюсь, что мы с вами поладим. Класс, стоит сказать, настроен весьма скептично. Дарья Сергеевна, бывший классный руководитель 7"А", которую семиклассники пусть и хаяли за безответственность и непрофессионализм, но всё же ценили за лояльное отношение и возможность ничего не делать, ушла в декретный отпуск. И таким образом в триста пятнадцатой оказалось два новеньких: Миша и русичка — Марина Леонидовна. С Цыркуновым половина класса уже была знакома, а вторая половина слышала, что он "норм поц". Про Марину Леонидовну ничего известно не было. Но исходя из рассказа стало понятно, что она работала в прошлом году в 138 коррекционной школе, доводила девятый класс до выпуска и решила закончить в сорок пять лет свою педагогическую деятельность. — ... Но, ребятки, буквально в октябре поняла, что не могу, — она говорит, добавляя много странных и вроде как неподходящих по смыслу интонаций, — жить без школы. Она внимательно радостным взглядом обводит весь класс. Миша в то время уже устаёт стоять и опирается о дверь. Ему немного неловко. Вообще, по идее, раз уж Марина Леонидовна переняла классное руководство, то, как классрук, должна была представить Мишу классу и посадить его, как полагается какими-то негласными правилами в самом начале урока. Но она решила, что более уместным будет завести двадцатиминутную лекцию о себе. — ...Таким образом я и оказалась в вашей прелестной школе, — воодушевлённо заканчивает она. — И помимо всего прочего, хочется сказать, что я тут не единственная новенькая! — Марина Леонидовна хихикает, а Мишу передёргивает от этого смеха. — Давай, зайка, подойди к классу! Расскажи о себе. — Я кхм... — Миша прокашливается и оглядывает класс, который вроде как и не ждёт его рассказа, а лишь поддерживающе смотрит. — Миша Цыркунов. — Ничего больше сказать не хочешь? — после долгой неловкой паузы спрашивает русичка, смотря на Мишу чуть наклонив голову вбок. — Нет, — качает головой Миша. Марине Леонидовне это явно не нравится и она, скрывая своё недовольство под немного показательно дружественным, но отнюдь не любезным, а больше насмешливым "Скромняга", указывает ему на предпоследнюю парту, где уже сидит незнакомая Мише рыжая девочка. Миша садится, а эта Марина Леонидовна опять заводит речь, правда сейчас о важности литературы и всего такого, а потому её, за исключением пары человек, которые постоянно подлизываются ко всем, да парочки, которые хотят дать этой учительнице шанс, абсолютно не слушают. За пять минут до конца урока у Мишиной соседки по парте заканчивается терпение слушать ниочёмную водянистую лекцию, а потому она поворачивается к Цыркунову и шепчет: — Меня Алёна зовут. — Миша, — так же тихо отвечает ей он. — Ты же детдомовский? — Алёна искоса поглядывает на Марину Леонидовну, втирающую какую-то дичь людям с первой парты, которые смотрят на неё с видимым интересом. — Ага. Ты семейная, да? — так же не поворачиваясь в её сторону уточняет Миша, потому что вполне допускал, что мог просто не обратить на Алёну внимания. Алёна лишь кивает, и как только она начинает открывать рот, Марина Леонидовна перемещает свой цепкий взгляд в их сторону. — Зайка, — спрашивает она своим до невозможности приторным голосом, глядя прямо на Мишу, отчего тот вздрагивает. Миша смотрит на неё и внутренне просит себя не думать плохо о человеке и судить лишь по первому впечатлению от голоса и внешности. "Надо просто посмотреть на её уроки и пытаться увидеть в ней хорошие черты", — думается Мише. — Да? — Миша, как предписывается правилами школьного этикета, встаёт. — Мишутка, побольше внимательности к моим словам. Я тут вообще-то важные вещи рассказываю, а не ерунду какую, — с немного даже приятной улыбкой, вежливо просит она. Миша, цепляя вежливую улыбку, кивает. До конца урока они с Алёной больше и не разговаривали. Звонок звенит через пару минут, которые кажутся очень уж длинными из-за заунывного тона. Но Миша за эти считанные минуты успевает оказаться в сонном состоянии и начинает собираться, когда некоторые уж стали выходить. Он скидывает непригодившиеся на уроке пенал и дневник в рюкзак, закрывает его и у него ломается молния. Пока он возится с этой злосчастной молнией, в класс заходят уже другие ребята постарше. Миша, нервничая, берёт рюкзак в руки и, выйдя в полупустой коридор, на весу пытается закрыть его, но врезается в кого-то и роняет всё своё добро на пол. В башке пульсирует "Блять пиздец", Мише неловко, он извиняется, не смотря на человека, и присаживается на корточки, чтобы собрать свои вещи. — Ну аккуратней надо быть, — Миша недоумевает и, поднимая голову, видит Данилу, который, чуть улыбаясь, тоже присаживается на корточки, чтобы помочь. — Всё нормально? — Ага, — кивает Миша, убирая в карман старый фантик от шоколадного батончика, который Цыркунов когда-то давно положил себе в рюкзак и всё не может выбросить. Миша пытается закрыть рюкзак, но молния всё так же не идёт. Даня безмолвно забирает этот чёртов рюкзак, и, чуть дёрнув собачку в сторону, с лёгкостью закрывает его. Миша смотрит на него с благодарностью и говорит тихое "Спасибо". — У тебя сколько уроков? — спрашивает Данила, украдкой поглядывая на часы. — Шесть, — вспоминая расписание отвечает Миша, — А у тебя? — Тоже, — Даня чуть улыбается. — Вместе? Миша кивает и они расходятся по разным классам: Цыркунов идёт в кабинет физики на втором этаже, а Данила спешит в кабинет, из которого только что вышел его сожитель. Вообще в их школе было принято, что классный руководитель рассаживает детей вплоть до выпуска, во избежание плохой дисциплины. Но Данин класс, например, сумел договориться с классруком, чтобы их рассадили по их пожеланиям и Даня сидел с одним из своих "семейных" друзей на последней парте третьего ряда, где можно спокойно заниматься своими делами. Дане вообще нравились его учителя. Все были понимающими и идущими на встречу, а кроме того, Дане казалось, что все взрослые, которые отвечают за него жили по правилу "Не говни и мы не будем тоже". Ей богу, у Кашина даже троек не было, хотя он по-настоящему учил лишь два предмета: химию и физику. Дарья Сергеевна очень нравилась Дане своим пофигизмом. За целый год он так и не выполнил ни одной домашней работы, но тем не менее, что за первую четверть, что за вторую, в Netschool'е по русскому красовались четвёрки. — Зайка, тебя как зовут? — прозвучал мягкий, но оттого не менее въедливый голос новой русички. Даня даже не одарил учительницу взглядом, потому что ему было очевидно, что обращаются не к нему, но получил тычок в бок от Рыковой. Кашин поднял недоумённые глаза на русичку. — Данила, — пробасил "зайка". — И что же мы, Данила, — выделяет голосом его имя, — на Камчатку уселись? — Так посадили, — поясняет он. — Правда что ли? — она смотрит так, будто знает, что Даня её обманывает и хочет показать, что знает правду. — Не похож ты на человека, которого сами учителя садят назад, давай-ка вперёд садись, прямо передо мной на первую парту, второй вариант. — Но тут...— начинает Рыкова объяснять, что здесь вообще-то сидит Максим — инвалид по зрению. — Пересядет, — недовольно и строго отвечает Марина Леонидовна, сохраняя на лице вежливую улыбку. — Но... — Я сказала, — даже та вежливая улыбка пропадает с её лица, — пересядет. Наверное именно тогда и начинается Данина неприязнь к ней. Никто из учителей ни разу не позволял себе не слушать людей. В их школе все отличались уважением. Абсолютно все. Никто и никогда не позволял себе и каплю неуважения к кому бы то ни было. Все вроде как бы дружили, ну или в крайнем случае был нейтралитет, но никогда не было грубого "Я сказала". Данила чувствовал, что начинает закипать. Это никогда не кончалось хорошо. — Я, конечно, могу сесть именно на это место, — он говорит нарочито медленно, пока держит свой рюкзак на пару десятков сантиметров выше того стула, на котором он, по указаниям новой учительницы, должен сидеть, — Но знайте. На этом мест... Дайте я продолжу, — он не даёт ей сказать, — На этом месте сидит Максим Добролюбов, у которого минус четыре с половиной. И его мама придёт и будет промывать всей школьной администрации мозги, а директор будет не на Вашей стороне, потому что Максимка кандидат на золото. Вы уверены, что мне нужно сесть именно сюда? — Я не позволю всяким юнцам говорить со мной в таком тоне, — лицо русички каменеет. — Если я сказала сесть сюда, значит ты сядешь сюда. Немедленно сел. Это было уже делом принципа. — Нет, — спокойно отвечает он, высокомерно поднимая голову. — Я сказала "сел", — вежливость окончательно испаряется, все находящиеся в классе наблюдают за развитием событий. — А я пояснил, что это место занято, — наклоняет он голову чуть вбок. — Я сейчас... — глаза метают молнии, а лицо краснеет от злости, — позову твоего классного руководителя. — Пф... — невольно вырывается у Кашина, — Зовите. Триста одиннадцатый, Раиса Станиславовна, если что. — Сходи за ней, — приказывает Марина Леонидовна щуплому мальчонке в очках. Естественно это был Добролюбов. Иначе быть и не могло. Максим смотрит на неё исподлобья и идёт за Раисой Станиславовной. Обстановка в классе накаляется. — Если ты не хочешь себе ещё больших проблем, Данила, — говорит она сквозь зубы, — То немедленно сядь. Я человек добрый, я уверена мы с тобой можем разрешить эту ситуацию и жить дружно. Данила лишь мотает головой и под нос себе кидает тихое "Сомневаюсь", но к счастью (или к сожалению, потому что Кашин абсолютно не против поругаться с ней ещё больше) она его не слышит. Она разглагольствует о бескультурье и беспардонности нынешних школьников, о их неуважении и невоспитанности. Почему-то поддержки она от восьмого "Б" не получает. Уже после звонка, урок всё ещё не может быть начат. Все стоят в напряжении. Ещё бы — первый раз за столько лет в их мирной школе что-то подобное. Марина Леонидовна презрительно смотрит на Данилу, который отвечает ей скучающим взглядом, когда в класс быстрым шагом входит Раиса Станиславовна, жестом показывающая не вставать. Максимка плетётся за ней. — Ваш ученик... — яростно и эмоционально начинает Марина Леонидовна, но её прерывает Раиса. — Извините, пожалуйста, но у нас Максимке нельзя сидеть дальше первой парты, как и всем остальным, кто сидит на первых партах. Двадцать первый век, все в своих интернетах зрение посадили и теперь у нас справки у половины класса. Ничего с этим поделать не можем. Зачем Вы Кашина хотите вперёд посадить? Просто он у нас почти единственный не слепой сколиозник, поэтому и на последних партах. Но Данилка парень послушный вроде, да? — тут Раиса смотрит на него и Кашин кивает. — Что он сделал? Я обязательно с ним поговорю. — Он не слушает преподавателя, хамит и перечит! — всё ещё яростно, но уже без былых эмоций отвечает Марина Леонидовна. — Очень странно. Не похоже на него. Давайте после уроков встретимся и обсудим, ладно? — максимально вежливо просит Раиса. — У меня нет времени после уроков, — Марина Леонидовна смотрит в упор на Даню. — Надеюсь, он в состоянии понять весь ужас этой ситуации. Вместо того, чтобы слушать старших и уважать преподавателя, Ваш ученик считает нормальным... — Вообще то я пытался максимально корректно и вежливо прояснить ситуацию. Почему ко мне уважения нет? — спрашивает Кашин, приподнимая бровь. — Полюбуйтесь! — восторженно говорит она. — Он меня, — она указывает на себя трясущимся от, наверное, ярости указательным пальцем, — Меня! Перебивает! Да где ж такое видано?! Да даже в моей прошлой, — она вскидывает трясущийся указательный палец вверх, — коррекционной школе ученики себе такого не позволяли! Кажется все понимают абсурдность ситуации кроме Марины Леонидовны. — Кхм... Я предлагаю просто сейчас всем успокоиться и провести урок. Пусть Кашин сядет на своё место, уж простите, — видя возмущённый взгляд, твёрдо говорит Раиса, — не можем всех обеспечить местами на первых партах. А скажем, завтра, в восемь утра, на нулевом уроке поговорим, когда все остынут. И Данилка, пожалуйста, хватит, — просяще посмотрела Раиса и, когда вроде бы конфликт был заморожен, пошла к себе в кабинет. Данила прекратил на сегодняшний урок отстаивать свою позицию только из уважения и просьбы Раисы Станиславовны. Естественно Марина Леонидовна записала себе в победы молчание Кашина (да и всего класса) во время её речи насчёт недопустимости хамства по отношению к старшим. Данила был готов к первой в их школе войне. Он чувствовал, что ни он, ни Марина Леонидовна, не остановится. Это было делом принципа. Когда прозвенел звонок, и Марина Леонидовна сказала "Можете идти", восьмой "Б" буквально вылетел из класса. Весь школьный день прошёл в разговорах об этой Марине Леонидовне. Счастливыми обладателями такого шикарного "русоведа" оказались оба пятых, оба восьмых и 7"А". Пятые делились ожиданиями между собой, к "старшакам" не лезли . А вот 8"Б" в красках расписал прекрасный урок восьмому "А", а потом инфа дошла до седьмого, и седьмой рассказал о своих впечатлениях от учительницы. Все дружно решили, что она ёбнутая и похвалили Кашина. Больше никаких значимых событий в тот день и не произошло, а все разговоры шли о тех сорока минутах. Поэтому, когда они с Мишей впервые из школы шли вместе и обсуждали не эту сраную "Ветчану", а какой бы фильм сегодня посмотреть, Данила в очередной раз убедился, что Миша просто золотце, а не человек. Единственный раз они вспомнили о русичке уже вечером. —Ты, говорят, сегодня отличился, — говорит Миша, зевая, когда на электронных часах "23:37", а на экране ноутбука мелькают титры. — Да она ёбнутая, — в Кашине просыпается злость, и он громковато хлопает крышкой ноутбука. — Успокойся, — мягко говорит Миша и обнимает Даню. — Всё будет хорошо. — Конечно, — кивает Данила и обнимает Цыркунова, — Но мне из-за этой суки завтра к восьми идти в школу. — Я пойду с тобой, — поддерживающе улыбается Миша и целует его в изгиб шеи. Даня в очередной раз думает о том, что Миша — золотце. За окном идёт снег, время приближается к полночи, а они лежат на односпальной кровати и целуются, предпочитая не думать о том, что им завтра надо пораньше встать.