Алфавит (Fem!Ацуши)

Когда он приметил Джинко, выплывающую из темноты, точно призрак, Акутагава закатил глаза: на ней не было пальто и кожа ее в ночном освещении сливалась по цвету с рубашкой. Наверное, скепсис был слишком явно написан на его лице, потому что она, приблизившись к нему, повела головой и почти извиняющимся тоном пробормотала: "Забыла в офисе." Она села рядом с ним на лавочку и, так же как и он незадолго до этого, начала изучать черноту моря. - Ради целостности твоих же костей надеюсь, что ты по делу. Джинко будто бы не услышала и Акутагава начал было закипать, но тут она медленно повернула голову, встретив его взгляд. - Нет, - тихо и твердо ответила она, - извини. Акутагава втянул сквозь зубы ночной воздух. И выдохнул. Он откинулся на спинку лавочки, закинув за нее обе руки - Джинко наблюдала за ним с осторожным любопытством, как за диковинным зверем. Пару минут они помолчали, а потом Акутагава беззлобно сказал: - Вали к своим. За моральной поддержкой. Вали к... - он скривился, - Дадзаю. Да хоть к Чуе вали, мне-то нахуя писать. - Ну, - кажется, ее тоже удивил тот факт, что между ними почти завязался нормальный разговор. - Я и не за поддержкой. - За мордобоем? - Джинко неуверенно улыбнулась и кивнула, и Акутагава заинтересованно вздернул брови. - Продолжай. - Это будет звучать глупо... - Я тебя и так за умную не держу, - он ждал, что Джинко огрызнется, но она лишь нелепо, горько усмехнулась. - С тобой иногда спокойнее всего, - она замолчала, но Акутагава не стал вмешиваться. - Ты, в общем, прав. "Свои" - они хорошие. Просто замечательные. Очень заботливые. Джинко пожевала губами, подбирая слова. - Я не понимаю их. Поэтому с тобой легче. Я хочу сказать... - она неловко улыбнулась, - твоя ненависть ко мне - это чувство по крайней мере мне понятно. - Заткнись, - оборвал ее Акутагава. - Не смей говорить мне о том, что я, по-твоему, чувствую. Акутагава потемнел лицом. Даже он - даже такой как он - умел ловить крохи долетающей до него любви. А на эту любовь льется рекой, и она вдруг вздумала утонуть. Внутри начала подниматься злость, но какая-то иная. Больше не хотелось врезать Джинко - хотелось встряхнуть ее хорошенько, быть может, дать подзатыльник (может, даже два или три, или все же просто врезать, чтоб зубы и ненужные мысли вылетели из ее головы) и отправить эту дуру к ее приятелям: пусть те и сентиментальные засранцы, но они хотя бы знают, что делать вот с этим самодеструктивным дерьмом... Акутагава не хотел порвать ей рубашку, ей-богу не хотел. Просто когда он схватил Джинко за грудки и встряхнул чуть резче, чем обычно, хлипкий шов не выдержал и треснул, а пуговица отлетела. Из-под белой ткани выглянула темная горошина соска и у Акутагавы перехватило дыхание. Позже он не мог вспомнить, покачнулась ли Джинко неуклюже или действительно потянулась к нему, но в тот момент, когда он почувствовал горячее дыхание у своих губ, это не имело никакого значения. Точно огонь пожирал его. Он в конец сошел с ума - это была последняя четкая мысль в голове у Акутагавы, и та рассеялась, точно свет, когда искаженное Расёмоном пространство схлопнулось вокруг них, укрыв от холода внешнего мира. Глаза Джинко вспыхнули напоследок и потухли, отрезанные от источника света. Сразу же стало нестерпимо жарко. На его висках начал собираться пот. Акутагава падал в темноту, утаскивая за собой Джинко, и горел, горел, горел.