Алфавит (Fem!Ацуши)

Видит бог, Акутагава действительно хотел списать все на физиологию: свое желание коснуться несносной Джинко, пусть и посредством удара, свое нетерпение рядом с ней, свою ярость на ее бессмысленное, нелогичное самобичевание, потерю контроля и свое удовлетворение от ее восхитительно полноценной отдачи. "Херня все это", - думал он, увидев ее у себя на пороге. Взгляд у Джинко был измученный, пустой, глаза были красными и опухшими (в нем опять начал подниматься знакомый гнев), сама она посерела лицом, плечи были опущены, пальцы ковыряли заусенцы - само воплощение заебанного уныния. Акутагава так много хотел сказать ей в тот момент, что не сказал ничего, лишь развернулся со вздохом и пошел раскладывать запасной футон. Джинко тупила сильнее обычного: она прошла к нему только минут через пять, и он сразу же всучил ей в руки полотенце и сменную одежду и подтолкнул в сторону ванной, опять же в полном молчании. Решится набрать ванну - пусть отмокает; не решится без разрешения - ее гребаные проблемы. Так думал Акутагава, и думал об этом настолько усердно, что сам не заметил, как прошел с ней и включил горячую воду, поставив ванну набираться. Он случайно пересекся с ее затравленным взглядом и в нем как будто что-то умерло. Он прошел мимо застывшей Джинко в коридор, закрыл дверь и навалился на нее спиной, обругав себя последними словами: вот эту поебень физиологией уже не оправдать. Джинко вышла минут через тридцать, когда Акутагава уже лег спать и погасил свет. От нее исходило парное тепло и что-то еще, какая-то смутная свежесть. Она осторожно сложила свою одежду у края футона и бесшумно легла под одеяло; всего несколько минут спустя с ее стороны начало доноситься медленное, размеренное дыхание. А близость ее разгоряченного, все равно что обнаженного тела начала медленно сводить с ума, и Акутагава чуть не задохнулся, так бешено колотилось у него сердце. Он не мог понять, чего он хотел: коснуться ее? взять? вышвырнуть за порог, чтобы перестала его тревожить? Задержав дыхание, - к горлу подкатил кашель - он осторожно подвинулся поближе к ней. Пусть на десять сантиметров. Пусть на пять. Пусть на один. Еще только на один... Он думал, что если хотя бы не коснется ее, то его разорвет на части, но стоило его голове оказаться на ее подушке, как вопреки всему больное дыхание начало выравниваться. От Джинко исходил странный свежий запах, казавшийся неуместным весной, и Акутагава с легким удивлением узнал аромат хризантемы. Хороший запах, думал он, проваливаясь в сон. Его сердце под влиянием исходящего от Джинко тепла забилось спокойно и уверенно, и он, придвинувшись к ее голове на последний сантиметр ближе, обругал себя еще раз напоследок, скорее разочарованно, чем зло. Это физиологией уже не оправдать.