Алфавит (Fem!Ацуши)

Акутагава, выбирая томик литературы, вдруг подумал о том, что он жил в этой квартире с того времени, как из мафии ушел Дадзай, но никогда раньше не замечал, как много в ней света. Он использовал это чудесное пространство только в качестве ночлежки, возвращаясь затемно и уходя, не завтракав, но сейчас, после недавнего сражения, у него было целых две недели, чтобы действительно здесь пожить. Невероятная щедрость со стороны Мори! Дадзай, приехавший за ними тогда, вел себя, как чертов шут. Смеялся над вяло отбивающейся Джинко, заявлял, что не собирается сдергивать Ёсано с ответственного задания ради спасения "неуязвимого" тигра, да и вообще, мол, развела драму, тоже мне, умирающая! Джинко, зеленая от потери крови, слабенько смеялась и отвечала, что вторжения Ёсано она бы точно не пережила. Чуя цокал языком и носился между потрепанным Акутагавой и полумертвой Накаджимой, как курица-наседка, о чем - разумеется! - не преминул сообщить ему его бывший (напарник). - К слову, Акутагава, - начал Дадзай, прижимающий к свеже-подбитому глазу ледяной компресс из дорожной аптечки, - почему ты не попробовал сам вытащить пули? - Как это? - откликнулись они с Джинко синхронно; он - с легким любопытством, она - с ужасом в голосе. - Манипуляция материей на менее масштабном уровне: обволакиваешь пулю Расёмоном и вытаскиваешь... - он осекся, глядя на то, как у Акутагавы все выше и выше поднимаются брови, и страдальчески вздохнул. - О, господи, креативнее надо быть, радость моя. - Хватит детей ругать. - Мои дети, хочу и ругаю... Пока их везли в здание ВДА, Акутагава украдкой ковырялся у Джинко в ранах, та шипела и ругала его последними словами, но не останавливала. К тому же достать пулю, орудуя чутким и послушным Расёмоном, при некоторой сноровке оказалось действительно не так уж и сложно. Акутагава очнулся от воспоминаний, стоило очередному солнечному лучу ударить прямо в глаза; это было неприятно, разумеется, но не особо раздражало. Он зашел в спальню и нашел взглядом Джинко, дремлющую на животе, чтобы не тревожить едва зажившую спину. Почувствовав его присутствие (далеко не сразу - какая неосмотрительность), она очнулась и, осторожно потягиваясь, неуверенно улыбнулась ему, будто бы не узнала. - Как странно видеть тебя... таким. - Каким? - отозвался он. - Не в черном. Он действительно был одет в старую серую футболку, которая совсем не сидела по плечам - рукава ее спускались до самых локтей, а круглый ворот обнажал белые ключицы. Акутагава фыркнул: - Подвинься, мерзость. А то как рухну на тебя - последние остатки крови выжму. - Не пошел бы ты к черту, Рюноске, - хихикнула Ацуши и тут же прикусила язык. - Мне стоит извиниться? Акутагава действительно задумался над этим: его собственное имя в ее устах показалось ему куда мягче, чем он ожидал. - Нет, - он подошел и плюхнулся рядом на свободный край футона. - Я не против. Джинко, и до того смотревшая на него сквозь полуприкрытые ресницы, окончательно провалилась в свой здоровый сон, пробормотав что-то напоследок. Акутагава попытался заняться книгой, но солнечные лучи, целующие желтоватые страницы, мешали сосредоточиться на тексте, и он, положив раскрытую книгу себе на живот, тоже прикрыл глаза. Во всей квартире стояла теплая, мирная тишина, а рядом дремало теплое, мирное существо; свежий ветер из раскрытого окна легонько ерошил им волосы. Снова жить с кем-то было... странным. Бог действительно оказался в деталях: маленькие и незначительные, они сыпались на него, как из рога изобилия, принося нелепое, иррациональное умиротворение. Ацуши очень любила лежать на полу: она распластывалась на татами, окунаясь в пятно яркого солнечного света, и, счастливо жмурясь, могла пригреться так на часы. Она становилась голым коленом на стул, когда заваривала им на кухне чай. А иногда задумывалась так крепко, что начинала нарезать по комнате круги. "Клетка тесновата?" - беззлобно спрашивал в такие моменты Акутагава, на что Ацуши лишь вяло огрызалась в ответ. В ванной появились баночки и расчески, поначалу стыдливо прятавшиеся в шкафчике у зеркала. Интересно, это в характере исключительно Ацуши, или любая девушка может превратить ночлежку в дом? "Мне здесь нравится, очень просторно и много света", - обмолвилась как-то она и Акутагава вдруг понял, что она вполне могла бы остаться здесь насовсем. Оказалось, что и у него самого были привычки, о которых он даже не знал: некому было сказать ему о них раньше. Например, сидя за столом с книгой, он клал голову на локти, когда чем-нибудь особо зачитывался или открывал настежь окно в спальне не меньше чем за полчаса до сна. Он действительно почти не носил черного дома - и это смущало Ацуши даже больше, чем если бы он просто ходил без одежды. У них было целых две недели. Акутагава впервые по доброй воле включил телевизор, и они смотрели вместе нелепые передачи; они ленились готовить и спускались в дешевую забегаловку напротив их дома; они пили чай - просто литрами, ведрами, постоянно, чашку за чашкой; они читали книги, вслух друг другу и про себя. Они занимались любовью, часто и со вкусом - на мягком футоне это оказалось не в пример приятнее. Когда Ацуши лежала под одеялом в пятне солнечного света, а от раскрытого окна доносился едва слышный запах майской сирени, Акутагава невольно задавался вопросом - Это ли не юность?