Blue Jeans. Wrong Love

Walls - Стены. Game Of Thrones – популярный в США сериал.

***

      После недавнего Арми часто нервничал и злился и, похоже, только на себя. Тима сторонился и избегал ситуаций оставаться наедине, потому что было стыдно — сам полез к нему, а дальше ни шагу. Лучше бы не делал этого, но удержаться тогда было невозможно. А сейчас не сдержаться боялся еще больше. Он и так очень долго держал себя в руках и в этих руках уже не осталось никаких сил на это. После того, что произошло, эти руки отчаянно хотели держать только Тима. Вспоминая тот поцелуй, приливала такая сила, что можно было голыми руками стены ломать. Поэтому когда оставались вдвоем, старался молчать и не смотреть, а если взгляд выбивался из-под контроля и все-таки смотрел, то уже не таким взглядом как раньше, а жаждущим и требовательным.       Тим же, наоборот, видя это его состояние, пытался быть мягче, сгладить ситуации, раздражающие Арми, переключить его внимание на что-то другое и как-то успокоить. Но Хаммеру ни спокойнее, ни легче от этого не становилось. Наоборот, находиться рядом, тем более, наедине, было невыносимо. Потому что после поцелуя, который до предела распалил его желание, у нормальных людей бывает продолжение, природа этого требует. А у них не бывает, и с природой сам договаривайся. И не бывает как раз из-за него.       От Хаммера несло такой сдержанностью, что казалось, коснись Тим его и он взорвется, накрыв ударной волной полгорода. Тим как мог пытался охладить это напряжение Арми, изо всех сил старался быть безразличным и отстраненным. Он вообще ни на что не рассчитывал с самого начала, все понимал и поэтому никогда его не провоцировал, не показывал своего состояния, тем более, сейчас. Просто старался быть другом.       Конечно, он знал, что нужно было Арми. Он и сам вел скрытую войну со своим желанием подойти к нему и сходу засунуть руку ему в штаны. Не смотреть в лицо, не слушать его, просто подойти и зажать его пах рукой. А второй заткнуть ему рот. Чтоб ничего не говорил, не оправдывался и не рассказывал, почему нельзя. Достало уже видеть эти оправдания в его глазах. Нельзя — значит найди в себе силы, успокойся и не беси никого — не смотри на меня таким голодным взглядом. Я, знаешь ли, не каменный, и такие взгляды могут снести все мои усилия. Будь сильнее и профессиональнее, актер, блять.       Тим никогда этого не сделает, конечно, он давно так решил, сам не подойдет, даже когда такие армины взгляды отключали голову и заставляли думать только о сексе. О том, каким Арми может быть несдержанным, чувствительным и, наверное, скорым во время близости. Какой кайф, какую вышку они могли бы словить, если их так коротит только от одного взгляда… От этих мыслей мутнело в голове и труднее было владеть собой, потому что они всегда на виду у людей, и часто у Элизабет. А одновременно думать об этом, терпеть и делать вид, что ты в состоянии работать, было сложно. И уже надоело.       Элизабет, кстати, совсем не способствовала нормальному настроению Арми. На нее он тоже срывался, и может быть чаще, чем на других. Но она как-будто не замечала этого, или привыкла, или не обращала внимания на такие мелочи. Видя настроение мужа, она все-равно его одергивала или поправляла, что раздражало Арми еще больше. Ей не нравились то его прическа, то считала неверным отказаться от перспективного на ее взгляд проекта, то еще что.       И сейчас в студии, перед вечерним телешоу, Лиз не унималась, то и дело высказывая свои замечания о каких-то не устраивающих ее мероприятиях, о том, что он много ест и говорит всякую ерунду. Сегодня Арми и без нее был взведен больше обычного. Тим не понимал ее в такие моменты, да и в целом не понимал. Ему в Хаммере нравилось все: и то, что он много ест и даже пьет, когда вздумает, и как он выглядит после этого, и как много и часто неуместно говорит вместе с его придурковатостью тоже нравилось. Тима умиляли все эти мелочи, которые или подчеркивали его простую мужскую натуру или делали забавным.       После очередного ее замечания Тим вышел, не закрывая дверь. Тут же заглянул обратно и позвал Арми:       — Все, Арми, нас зовут.       Арми сразу же вышел. Тим, держа дверь открытой, пропустил его, но Лиз успела крикнуть вдогонку:       — Веди там себя прилично, ради бога.       Тим поспешил закрыть дверь, чтоб Арми не услышал хотя бы этого и, отойдя недалеко от гримерки, встали рядом, опершись спинами о стену. Мимо ходили работники студии, но они им не мешали. Он начал показывать свежие фанатские арты к фильму и новые отзывы. Хаммеру это нравилось, обычно его развлекали любые комментарии фанатов о них как об актерах. Уже встречались шипперские о них самих, но пока это их только забавляло, хоть и смущало. Арми начинал шутить и высказывать предположения, до чего это может дойти. Тим смотрел не на экран, а на лицо склонившегося Арми и тоже начинал улыбаться, замечая, как у того поднимается настроение.       Во время шоу Хаммер в который раз сказал лишнее, шутил больше, чем надо было. И после сам немного расстроился. Еще и вел себя развязно, что не понравилось Лиз и она сразу же об этом высказалась.       После шоу, сидя втроем в той же гримерке в ожидании машины, пили чай и обсуждали, как все прошло. Отсюда им всем надо поехать еще на бренд-презентацию, посещение которой они уже анонсировали и пропустить ее нежелательно. Но Арми было не до того, у него опять поменялось настроение, снова раздражался еще сильнее, чем в начале и срывался уехать в гостиницу. И вообще, был не в себе. Потому что в следующий раз он увидит Тима только дней через десять.       Стоило им остаться наедине, когда Элизабет вышла поговорить по телефону с няней, голова почти отключилась. Чтобы не потерять ее остатки, решил хоть чем-то нарушить неловкое молчание:       — Наверное, теперь раздуют мои шутки так, что не отвертимся.       Тим, сидящий напротив, безразлично ответил:       — Конечно, раздуют, а ты чего хотел бы.       Одна фраза — и никаких остатков.       «Я… хотел бы тебя… задрать на этот стол так, чтоб ты захлебнулся… мы бы вместе захлебнулись…».       Блять, не смотри на меня так. Не знаю, что ты там сейчас делаешь со мной, но, блять, перестань…       Арми не переставал, не мог. Тиму пришлось отвести взгляд и съехать с подлокотника поглубже в кресло, положив ногу на ногу. Арми хватило этого движения, чтобы его тут же перемкнуло. Взгляд повело, против воли, туда повело, ни малейшего усилия заставить себя отвлечься. Резко схватив Тима под колено и за локоть, вырвал его из кресла и посадил на себя. Оба испуганно уставились друг на друга, тяжело дыша. Подозрения Арми подтвердились, как только он рукой зажал Тима между ног, продолжая в упор смотреть ему в глаза. Тим тут же откинулся назад, вскочил и пошёл к выходу. Быстро снял пиджак и прижал его к животу.       Почти выбегая из гримерки, столкнулся с Элизабет, которая, не удержав стакан, облила его своим недопитым чаем. Они вдвоем начали стряхивать темную жидкость с его рубашки, но ничего не получилось, чай быстро впитался. Лиз попросила Арми подать салфетки, но он не отвечал. Он даже не посмотрел на них, он все слышал, но сидел неподвижно, опустив голову на руки. Она сама забежала, схватила салфетки и пошла за Тимом в туалет к раковине. Конечно, ни салфетки, ни вода им не помогли, и Тим решил заехать к себе домой переодеться, тем более это почти по пути.       Арми никуда не хотелось ехать. Он все также сидел на диване. Хотелось застыть так навечно, чтоб это больше не продолжалось, чтоб остановилась, наконец, бессмысленная борьба самих с собой. И вообще, хотелось вернуть жизнь назад до съёмок фильма, чтобы начать все сначала и по-другому. Нет, по-другому не получилось бы. Поэтому лучше вернуть до того, как повелся на обаяние Гуаданьино и согласился на роковую для него роль.       Тим из туалета сразу пошёл на улицу, машина как раз приехала. Элизабет зашла за мужем и он поплелся за ней.       У машины оба стояли рядом, не глядя друг на друга и не решаясь сесть в машину. Как-будто что-то изменится, сломается, сядь они в нее. Лиз разнервничалась:       — Да что с вами такое. Вы успели чем-то унюхаться, что ли? Сядьте уже ради бога в машину, мы опаздываем.       Уже нет смысла что-то прятать друг от друга, все предельно ясно. Насмотрелись друг на друга, напереглядывались. Сколько ещё? Снова и снова терпеть. Уже понятно обоим, что это не проходит, а только нарастает и усиливается. Чего ещё ждать? Того, как это внезапно прорвется, как это чуть не случилось сейчас и об этом могли узнать не только вся студия, но и Лиз? В машине Арми смотрел на впередисидящего Тима и не мог отвести от него глаз. Он до сих пор чувствовал его в своей руке, и, казалось, он может проломить все стены только чтобы опять сделать это.       Но… ты сидишь сзади него и просто смотришь в его затылок. И это все, что ты можешь. Потому что рядом сидит твоя жена. Ты неотрывно смотришь на него, думаешь о нем, фоном слышишь обрывки ее разговора с няней, как она почему-то нервничает, и не можешь выплыть из своего омута. Тонешь в нем все глубже, потому что Он рядом и Он хочет тебя. Какой он? Ненасытный и дерзкий? Или сдержанный и робкий? Проваливаешься в эту утопию с головой, представляя его под собой. И не знаешь, какую из стен ломать первой.       Голос жены все громче и настойчивей и ты понимаешь, что стены надо не ломать, а строить дополнительные, крепче прежних. И ты почти, нет, не смиряешься в тысячный раз со своей судьбой, со своей тупой безысходностью — смиряться будешь потом, а сейчас ты заставляешь себя почти не думать о нем, отвернуть от него голову, мысленно попросив у него прощения, тоже в гребаный стотысячный раз, и, наконец, повернуться к жене, попробовать титаническими усилиями переключиться и понять, что же случилось с ребёнком.       Лиз уже во второй раз нервно повторяет:       — Арми, да очнись ты. Все-таки надо было брать и Стеф с собой. Кейт не справляется с двумя, Хопс так раскапризничалась, из себя там выходит, и Форд туда же.       Машина как раз остановилась у дома Тима и он сорвался с места как-будто хотел поскорее убраться отсюда, как можно дальше и навсегда.       Лиз нервно теребила телефон в руках. Арми, провожая Тима взглядом, спросил у нее:       — Так… ничего серьезного?       — Нет, конечно. Просто истерит и хочет, чтоб я приехала. Блин, и с собой ее не возьмешь. Посмотрим, успокоится она после моих уговоров или нет. Кейт перезвонит, если что.       Арми все ещё смотрел вслед Тиму через стеклянную дверь подъезда. Снова накрыла та агония, из которой он не успел до конца выбраться. Как вообще можно избавиться от этого? Какие ещё способы он не испробовал, чтобы уметь переключаться и ничего не чувствовать? Как провести этот вечер рядом с ним? Как это все прекратить?       Тим поднимался к себе с мыслью, что уже не сможет спуститься обратно. Он хочет домой и там остаться, подальше от Арми. Убежать и не видеть. Для большинства то, что произошло в гримерке — точка невозврата, но не у них. Ему уже дурно от всего этого. Он сейчас же заболеет или ещё что-нибудь придумает. Ему на самом деле плохо настолько, что чувствует себя и правда заболевшим. Надоело, уже нет никаких сил все это терпеть. Спасибо, вселенная, я познал это по горло. Теперь блять сделай так, чтоб меня отпустило.       Сколько ещё надо мучиться, чтоб эта херня закончилась. Он сейчас переоденется, позвонит Арми и скажет, что никуда не едет. Нет, говорить с ним не сможет. Напишет. И сразу отключит телефон. Чтоб не видеть его сообщений. Он знает, что тот ответит. Выучил уже. Заебался все это читать по его действиям и недействиям. Еще целый вечер рядом — только не сегодня. И не завтра. Он быстро придет в норму, но надо побыть одному. И, вообще, пора завязывать с этим. Какая удача, что они не увидятся сколько там дней — вот он подарок судьбы. Спасибо, бля, за щедрость.       Звонок ее телефона Арми не услышал.       — Ну все, я поехала. Машину забираю. Звони Эмили, пусть найдет тебе другую.       Арми в своем тумане не мог ясно соображать и спросил:       — А я?       — Что «ты»? Мы же договорились, если Харпер не успокоится, я уезжаю. А ты едешь дальше, тебе нельзя это пропустить.       Элизабет лучше него понимала важность участия в подобных мероприятиях, на которых работают журналисты топовых изданий. Она уже диктовала адрес их гостиницы водителю, и Арми пришлось выйти из машины.       Он стоял под накрапывающим дождем рядом с входом в подъезд, в который две минуты назад зашёл Тим. Голова еще не включилась, да и не пыталась после такого мощного вылета. Слишком уж впечатляющим было то мгновение, которое сбило все барьерные настройки в ней, и система пока не справилась с их восстановлением. Усиливающийся дождь заставил вспомнить, что надо вызвать машину. Позвонил и назвал адрес, ему тут же ответили:       — Только быстро не жди — пятница, Манхеттен, дождь. Ты понял, да? Позже напишу, когда сможет приехать водитель.       Только начал осматриваться в поисках какого-нибудь кафе, чтобы подождать там машину и Тима, как пришлось отойти и прижаться к двери, чтобы пропустить прохожих — мимо проходили две взрослые дамы. Но они остановились как раз у неё, приложили ключ и дверь щелкнула. Он машинально открыл им дверь, чтобы они могли войти. Привычка такая — быть вежливым. Мама в детстве надрессировала. Дамы поблагодарили, вошли и, приняв его за жильца, уже они придержали дверь, чтобы он тоже вошёл. Арми вошёл.       Так же на автомате прошёл мимо пожилого мужчины — консьержа, который то ли не заметил, то ли не успел спросить к кому он идёт. Так бывает у пожилых людей. Мозг уже не всегда справляется с несколькими задачами, поставленными одновременно. Мужчина торопливо приветствовал вошедших дам с гостем, практически не отрываясь от экрана своего ноута — начиналась новая серия Game Of Thrones. Не до них сейчас.       Так случается. Иногда стены не надо ломать, они рушатся сами. Такой редкий подарок мироздания — то ли премия за твои прошлые муки, то ли аванс за будущие.       В лифте пришло сообщение от Эмили: «Полчаса, не меньше». Он вдруг пришел в себя и ясно понял, где он. Ритм сердца ускорился и вспотели ладони. «Не знаю, что мы будем делать сейчас и, тем более, после, но меня несет к тебе с такой силой, что сопротивляться и удерживать себя бесполезно».       Неумолимо вело к тому, кого он недавно коснулся. Меньше секунды держал там руку, но это сорвало все замки и засовы. Это был тот порог, за которым не было ни сомнений, ни уверенности, ни силы и ни слабости, только желание. Во всем теле пульсировало: «Полчаса» и остановить его сейчас мог только Тим.       Подходя к двери, разволновался еще сильнее, задержал вдох и... Тим открыл дверь и ошарашенно уставился на него. Он уже был не в брюках, а в джинсах и в расстегнутой рубашке с пятном. Оба в ступоре смотрели друг на друга как истуканы. Арми попытался что-то сказать, но из-за волнения пропал голос. Задышал еще чаще, приоткрыв рот. Почему-то именно перед тем, как это сказать, пронеслась дрожь по телу и задержалась внизу живота. И все-таки, сделав усилие, сорванным голосом прохрипел:       — Полчаса.       Сердце сразу же зашлось так, что вот-вот вырвется.       Тим отвернулся вполоборота от Арми, чтобы спрятать свой вдруг сообразивший что значит это «полчаса» взгляд. Дыхание начало срываться и мешать думать.       Арми потянулся к нему, взял за плечо и развернул к себе, чтобы увидеть его глаза. Смотрели друг в друга напряженно и нетерпеливо, как будто ждали еще чего-то. В их только что осознавших какими будут эти полчаса глазах было «Сейчас».       Наконец, Тим дернул Арми за пояс брюк к себе и сдавленным голосом попытался сказать:       — Тогда не останавливайся.       Арми не расслышал, но этот требовательный жест Тима не дал ему никакого шанса на передышку, на мягкость или терпение. Через полсекунды Тим был без рубашки и вжат в Арми так, что сердцу некуда было биться. У Арми разом сорвало сознание, как только он коснулся ладонями его голой спины. Он никогда его так близко не держал, так крепко не обнимал, только мечтал. Руки никак не отпускали его спину, с силой вжимая в себя.       Горячие губы, наконец, встретились, голова закружилась и… ничего больше нет и ничего не надо. Только это — Тим изо всех сил рвется в него всем телом и жадно целует. Целовались так, будто им долго не позволяли, а теперь разрешили и они сорвались. Казалось, большего не вынести. Но природа мучительно потребовала этого большего совсем скоро.       Руки бросились туда, где уже нельзя было ждать, начали нетерпеливо то зажимать друг друга, то расстегивать штаны, смущаясь и толком не зная с чего начать. Делать что-то одно не получалось, в тесном коридоре толкались от шкафа к двери и обратно. Целоваться теперь не успевали, хватались губами за губы друг друга и тут же отрывались. Спешили вжаться друг в друга, отстранялись и снова вжимались. Срочно требовалась устойчивая опора, потому что в ногах появилась слабость — вся сила ушла вниз живота, и чтобы вплавиться друг в друга еще сильнее. Арми схватил его и притаранил к ближайшей стене — дойти несколько шагов до кровати не хватило бы терпения, грубо придавив мечущегося Тима еще и бедром между ног. Хаммер умеет быть и нежным и терпеливым, но не сейчас. И не в следующий раз. Одичавшая страсть еще долго будет бежать впереди остального, но когда-нибудь он сможет.       А сейчас невыносимо хотелось, чтобы он, наконец, прикоснулся там, где уже было больно. Казалось, одним только прикосновением он может избавить от этой боли. Его тоже не терпелось взять рукой, без ничего, почувствовать его тепло и силу, и сделать уже то, от чего он захлебнется. Услышать его в самом конце, увидеть, каким будет его лицо, узнать, наконец, как он это делает.       Выходя из квартиры, Тим посмотрел на Арми и неохотно сказал:       — Слушай, туши свои глаза пока мы не вышли.       — В смысле?       — С такими глазами нельзя ехать в людное место.       — На свои посмотри.       Они стояли в разных углах лифта и, скрывая свои счастливые улыбки, думали о том, что сейчас произошло, больше похожем на подростковую попытку, — быстром, неловком, спотыкающемся, но таком опаляющем и влёт срывающем все борты. Они много раз себе это представляли, но не думали, что все будет происходить на такой скорости. Задыхались, торопились, в какие-то моменты нерешительно останавливаясь и начиная сначала, не говорили, не смотрели в глаза, руки сами принимали решения.       Думали о том, как много они сейчас узнали друг о друге, и это сблизило как ничто другое. О том, что впервые оказаться по другую сторону члена не так-то и просто. И во второй раз тоже будет не все гладко и надо бы кое-чему научиться. Но это ещё больше разжигало желание, хотелось немедленно сделать работу над ошибками, ещё и ещё. Но сейчас не было такой возможности. Думали, у них все еще будет, все успеется, не нужно будет торопиться, пропуская важные моменты и не успевая в полной мере насладиться близостью.       Вспоминали, как смущались и старались не смотреть в глаза. Они потом привыкнут к близким взглядам. А сейчас откровенно смотреть в глаза, почти упираясь носами друг в друга, не получалось. Когда он совсем близко, когда дышишь его дыханием, видишь свое отражение в его глазах — в такие моменты долгая дружба становится лишним грузом, вызывает неловкость и желание отвести взгляд. Это исчезнет, конечно, и довольно быстро. Тогда и появятся поцелуи не только в губы, и страсть будет ещё сильнее, потому что уйдет стеснительность и скованность. И взгляд, наконец, станет ближе, откровеннее и дольше.       Тим еще чувствовал его руки на себе. Это были совсем другие ощущения, это была другая сила, другая рука, намного больше тех, которые бывали у него до этого, и самое выносящее — это был его Арми. Прошибало насквозь от одних только воспоминаний. Почему-то с Арми он чувствовал все по-другому: острее, ближе и глубже. Рядом с ним кожа как будто теряла свои защитные функции, тем самым многократно усиливая разряды в теле от каждого касания. Потому что ты с тем человеком, от которого разом сносит нейромедиаторы от перегруза, и ты взлетаешь выше, чем с кем-либо. Никакая дурь, никакие «дороги» не унесут тебя за все пределы так быстро и высоко, как близость с человеком, от взгляда которого у тебя рвется дыхание.       Арми давно не ощущал себя таким юным и неопытным, что заводило ещё больше. Как будто жизнь начиналась заново. Он всегда боялся своей силы и несдержанности, когда все это представлял, но, к счастью, в опасный момент самопроизвольно срабатывал стоппер, не позволяющий причинить Тиму боль. Такой новый для него инстинкт — инстинкт тимосохранения, который заставлял в очередной раз осознать природу и глубину своих чувств к этому пацану.       Он смотрел на Тима, как тот не мог укротить свою улыбку, и не удержал довольного вздоха.       — Что? — Тим тут же смущенно посмотрел на него.       — Ничего. Я тоже рад, что первый у тебя.       Тим заулыбался ещё сильнее. Но улыбался он не от того, что он был первый, а от того, что Арми сейчас совсем как ребёнок — радуется, что он первый. Тиму плевать кто у кого какой по счету, не это важно. Главное — это случилось с ними наконец, и он просто счастлив. Он этого хотел очень сильно и долго, и без этого не удавалось в полной мере прочувствовать свою нынешнюю жизнь и те события, что так стремительно происходили в ней. Без этого она не была полной.       Выйдя из лифта, настороженно посмотрели на консьержа. «Дед, только попробуй нас сфотографировать». Дедуля, пожалуйста, не фотай нас. Но деду-дедуле не было до них дела — на самом интересном месте заканчивалась новая серия Game Of Thrones.       После презентации они сели в разные машины и разъехались в противоположные стороны. Арми было трудно видеть, как Тим садится в другую машину, как пытается не смотреть на него. И не стоит ждать — он не обернется, потому что здесь, в толпе, они всего лишь коллеги.       Тим ехал домой и, глядя в окно на ночной город, думал только об одном, вспоминал, с каким лицом Арми сорвал с него рубашку, как дышал в него, как бережно держал его, не давая съехать в самом конце. Оставшись один, почувствовал как реальность стала ближе, и сразу накатила тоска. Хотелось быть с ним, видеть, чувствовать его. Физически ощущал пустоту рядом с собой, которую должен заполнять Арми. Каково ему сейчас? Не передумает ли Арми завтра? Не пожалеет ли? Так хочется быть вместе именно сейчас, именно здесь, знать, о чем он думает…

***