Слуга нищего

      Душное тепло, обволакивающее вокруг, из-за которого мелкие капли пота стекают по всему телу. Свежая ледяная вода на устах и чужие руки на плечах, пальцы которых растирают уставшие мышцы.       — Не больно? — мужской голос своим резким звучанием прерывает тишину, добрый десяток минут царившую в затемнённом помещении. На свой вопрос Чанёль получает отрицательный кивок и детский вздох, следующий от усталости и приятных ощущений от прикосновений. — Если будет некомфортно, то скажи, — его оголённый торс иногда соприкасается со взмокшей спиной младшего, но он всё равно подсаживается ещё ближе.       — Ч-что происходит? — Пуонг убирает мокрую чёлку со лба и жмурит глаза до головокружения. Впивается короткими ногтями в мягкие ладони и ждёт ответа.       — Что-то не так? — прерывисто дышит прямо на ухо, сильнее сжимая чужие плечи, прижимая младшего максимально близко к себе; так, что тот всем телом чувствует, как бьётся сердце старшего.       — Ты был таким холодным сегодня, как приехал, — мальчишка тушуется при своих словах, накрывает свои плечи поверх чанёльевых рук и пытается убрать их, тот поддаётся желанию Пуонга и, ослабив хватку, продолжает слушать. — Тебя будто подменили сейчас, — он смущается, когда длинные пальцы старшего начинают пересчитывать его выпирающие рёбра, и ухмыляется неслышно. Щекочущие ощущения застревают недосказанностью в горле, на кончике языка почти.       — Я думал, что мы это уже давно обсудили, — Чанёль обхватывает Пуонга за талию, оставляя лёгкий невесомый поцелуй на позвонках младшего. — Ты же знаешь, я сделаю что угодно для тебя и ради тебя. Я отдам тебе то, что ты попросишь, не задумываясь и не жалея, — прижимается разгорячённой щекой к торчащим лопаткам, прикрывая глаза. — Мне сейчас нелегко и я не хочу обременять тебя этим. Меньше всего мне хочется, чтобы ты запирался от меня и таил в себе слишком много, гораздо больше, чем думаешь, можешь вынести, — выдыхает, радуясь, что слова льются так легко. — Чтобы с тобой не случилось, я хочу быть первым, кто об этом узнает. Мне будет спокойнее, что ты переживаешь это не в одиночку, — из-за дрожащих век длинные ресницы щекочут кожу. Чанёль открывает глаза и укладывает острый подбородок на плече Пуонга так, чтобы тот боковым зрением мог увидеть его лицо. — Поэтому, если хочешь мне что-либо рассказать или попросить, то делай это прямо сейчас.       — Я… — Пуонг тормошит свои мысли, пытаясь выбрать достойную занять место в голове брата. За всё время его отсутствия, все четыре недели, он скучал до скрежета в зубах и болях внизу живота, и это единственное, что было для него важно, происходило с ним каждый день, но сейчас Чанёль здесь, прямо за ним, и беспокоить его собственно выдуманной болезнью юноше не хотелось. — Просто поцелуй меня уже наконец.       Опешивший от своей же наглости Пуонг и улыбающийся Чанёль, который своими руками помогает первому перевернуться на узкой лавке к себе лицом. Старший позволяет и даже одобряет то, что мальчишка забирается к нему на коленки, свои ноги скрещивая за его спиной, прижимаясь своей грудью к чанёльевой. Крупные ладони накрывают щёки младшего, заставляя его всматриваться в большие глаза напротив.       — Это звучало не как просьба, — почти в губы хрипит Чанёль, на что получает перекосившую лицо ухмылку и иссушенные знойным летним воздухом губы в моменте от своих. Какие-то доли секунды он дразнит, раззадоривает, бездействуя, но то ли не выдерживая, то ли смиловавшись он подаётся вперёд, обхватывая верхнюю губу. Чувствует, как мальчишечьи пальцы тормошат волосы на затылке, хоть он и не любит, но ничего в противодействие не предпринимает. Он проходится языком по каждой трещинке на губах младшего, совсем растирая рамки дозволенного. — Подожди-подожди, — он разрывает поцелуй, одёргивая младшего за плечи, делая расстояние между их лицами на грани приличия. — Нам нельзя заходить так далеко. И если я забываюсь в тебе, то ты просто нагло пользуешься этим, — он переводить взгляд с глаз на губы и обратно, проклиная себя и свои фантазии.       — Я устал делиться на дозволенное и недозволенное, — хнычет себе под нос Пуонг, проклиная старшего за его принципиальность, но всё так же не слезает с него. И последнему нечего сказать кроме как понимающего вздоха и треплющей за щеку ладони.       — Нам уже пора быть в постелях, — Чанёль не такой человек, который переводит неловкие темы, но брат для него всегда и во всём был исключением.       — Останься сегодня со мной, — обхватывает запястье старшего, одёргивая того на себя.       — Пуонг, я… — закусывает распухшую, потрёпанную братом губу, смотря где-то в солнечное сплетение.       — Пожалуйста, — более уверенно впивается пальцами в молочную кожу. Он знает, что Чанёль сдаться. — Я хочу, чтобы ты спал со мной, — хитро смотрит, как дёргается кадык мужчины, когда тот сглатывает вязкую субстанцию.       — Я подумаю, — вырывает руку из мальчишеской хватки, сдерживая порыв потереть пострадавшее место.       — Когда ты так говоришь, то в конце концов всё равно соглашаешься, — Пуонг выходит вслед за ним на улицу, пятернёй зачёсывая смольные волосы назад.       — Молчи, — Чанёль лишь ведёт плечом, когда на его лице напрягается мускул. Ему хорошо от осознания, что вокруг кромешная тьма и никто не увидит, что он почувствовал.       Где-то вдали сверкнула молния. Дождь это хорошо. Из-за вечных засух сетуют подчинённые. Ему всё равно на них. Но не всё равно на ухудшающиеся результаты их плодотворности.       — Я боюсь гроз, хён, — Пуонг с серьезным лицом говорит ему это, хотя гримасничает по-детски, открыто смеясь с лица старшего и от всей ситуации, из которой норовит выйти победителем. — Ты же знаешь, мне всё время снятся кошмары, когда за окном раскаты грома. Но когда ты меня обнимаешь, то сразу спокойнее становится.       — Тебе уже давно кошмаров не снилось, — Чанёль открывает дверь усадьбы, пропуская Пуонга пройти первым. — Не будь таким навязчивым, мне предстоит много работы.       — Я не навязчив, я пытаюсь угодить нам обоим, — мальчик закатывает глаза, поднимаясь по крутой лестнице к спальням. Его громкие детские, ещё не совсем размеренные шаги, возможно мешали сну прислуги их дома в их тесных комнатушках на первом этаже и крестьянам, отрабатывающих барщину, уснувших не доделавши свою работу на день где-нибудь на твёрдых полах, но никто из них никогда бы не посмел и пискнуть ему об этом под нос. — Или жаждешь переночевать со своей любимой жёнушкой?       –Ты слишком часто говоришь о Харам, — Чанёль тормозит младшего уже на полах верхнего этажа, подтолкнув его к двери, которая сейчас закрывала проход к коридору с хозяйскими спальнями и ночлегами для важных и дорогих гостей или друзей семьи. По обе стороны от худого тела расставив руки, смотрит прямо в расширившиеся глаза. — Неужто ты ревнуешь меня к ней?       — Вовсе нет, — мнётся под давкой неожиданного развития событий. — Если ты настолько слеп, Хён, то нет, — он пролазит под мышкой брата, на автомате хватаясь за ручку двери и, приложив силы, отворяет её во внутрь. Тенью проносится по омрачнённому недостаточным освещением, сохраняющим несколько угнетающую и совсем немного интимную обстановку, узкому помещению. Пропускает мимо первую, сейчас запертую, комнату — его учителя по французскому; вторую, дверь которой приоткрыта, — для изредка наведывающейся семьи О и их молодого отпрыска — Сехуна — который бывает здесь гораздо чаще остальных, но не сегодня; возле третей, принадлежащей ему самому, чувствует, как рёбра плавятся под чужими тёплыми руками и с напущенной энергичностью пытается вырваться из хватки старшего.       — Прости, — прижимает к груди, поставив на всклокоченную мокрую макушку подбородок. — Забываю, что для тебя это по-настоящему важно. Но ведь это мои отношения, пусть и не огромной любви, но эта девушка, что ты так рьяно терпеть не можешь, вынашивает моего ребёнка и твоего племянника, и если это не повод уважать её, то им должен поступить мой выбор. Это было моё решение. Последнее слово было за мной и никто не мог повлиять на него. С нами она живёт потому, что так захотел я, а не наши родители, — он разворачивает лицо Пуонга к своему, продолжая, оглаживая слегка смугловатую кожу ладонью. — Хочу сказать, уважай меня и то, что я делаю. И никогда не сомневайся во мне, ведь я никогда не сделаю что-то не во благо тебе, — он шире открывает дверь за спиной младшего и пропихивается вместе с ним в просторную спальню с занавешенными шторами и расправленной постелью. — И если ты настолько хочешь, то я сегодня буду с тобой.       — Ненавижу твою жалость ко мне, — мальчик проходит в глубь комнаты, расслабляет ворот своей спальной рубахи, перед тем, как улечься на свою половину кровати.       — Я тебя не жалею, — Чанёль подходит присаживается на другую сторону, опуская голову на шелка подушек. — Я просто пользуюсь шансом, угождая нам обоим.

***

      Знойное летнее Солнце печёт даже в ранний час. Неприятная ткань свежевыстиранных белых рубах липнет к телу. Глаза слипаются от плохого и слишком короткого сна. Ноги не слушаются вот уже как несколько дней, но нужно продолжать работу, как ни в чём не бывало. Показать слабость в этом месте означает самому себе рыть могилу — без лопаты ковырять твёрдую сухую землю ногтями.       — Бэкхён-хён, давай я тебе помогу, — чужое дыхание контрастирует с обожжённой лучами кожей шеи, а руки сильнее собственных обхватывают рукоять топора. Бён чувствует, с какой болью поднимается и опускается грудная клетка под взмокшей одеждой и закрывает глаза, выпуская из лёгких весь воздух. — Пожалуйста, отдохни немного, — пальцы по одному отпускают рубящее орудие, а колени подкашиваются прямо на месте. — Пойди посиди в тени листвы и выпей немного воды.       — Мне нельзя, — юноша облизывает пересохшие губы таким же сухим языком, понимая, что поступает неправильно. — Ты не должен этого делать, Чонин, это не твоя работа, — он чувствует, как его ведут прочь от духоты и изнеможения, как лица касается лёгкий ветерок, а спина опирается о стойкий широкий ствол дерева, как ледяная ключевая вода с чониновых ладоней брызгами попадает на щёки, веки, нос и уста, как к ним подносят небольшой железный сосуд с жидкостью одной рукой и поддерживают второй сзади голову, помогая отпить несколько глотков.       — Мне всё равно, что так нельзя, — Ким расстёгивает последние пуговицы рубахи Бэкхёна, оставляя её на распашку висеть на слишком худом теле — последствии бесконечных многочисленных голодовок.       Ему — Чонину — проще чем Бэкхёну. У него три старших брата, которые всегда готовы поддержать и помочь с чем-либо. У него мудрый отец, который всему его научил и продолжает по сей день, который выслушает и даст дельный совет. У него сильные плечи рядом.       У Бэкхёна же только младшая девятилетняя сестрёнка и старая мать, болеющая вечно. Ему нужно прокормить их, не подвести и не оставить без ужина, как нередко случалось раньше. И им обеим не обязательно знать, чем он жертвует каждодневно ради них. Как он похудел и осунулся принято давно не обсуждать в их доме.       — Когда сможешь ровно стоять на ногах, тогда и будешь говорить что мне можно, а чего нет, — Чонин игнорирует бёнов пронзительный взгляд, которым тот пытается, как думает, заставить делать по-своему. Но на деле и взгляд его грозный вовсе не работает, потому что милое личико смягчает его. — А как видишь, из нас двоих на ногах только я, поэтому не просто молчи и прими помощь.       — Если Господин Пак узнает, что я отлыниваю, то боюсь представить, что произойдёт, — Бэкхён бубнит себе под нос так, чтобы и Киму было всё отчётливо слышно.       — Нечего тебе бояться, Он не узнает. Кто расскажет? — Чонин замахивается над очередным поленом, разделяя его на четверти. У него нет причин, чтобы продолжать чужое дело, но у него их тысяча, чтобы не прекращать. — Хён, не волнуйся, всю вину я возьму на себя, в случае чего. В конце концов, разве друзья нужны не для того, чтобы приходить друг к другу на выручку всякий раз, когда невыносимо плохо?       — Выручаешь всегда только ты, — Бэк склоняет голову, укладывая на своих коленях, поджатых к груди. — И… — недолго колеблется, пальцами перебирая ростки травы, которую они косили неделю назад. — … разве мы друзья?