Под жемчужными парусами

***

— Милая, тебе не кажется, что здесь уже достаточно жёлтого? Мэйбл, вдохновлённо водящая кистью по вееру, не остановилась ни на секунду, смешивая всё больше оттенков между собой, пытаясь создать только ей одной известный импрессионистский эффект. Роспись настолько поглотила девушку, что совершенно всё вокруг оставалось незамеченным и ненужным. Она сидела, ссутулившись, и, высунув кончик языка, старательно рисовала, пачкая волосы, спадающие на веер и рукава длинного, украшенного поблёскивающими в вечернем свете камнями, тёмно-зелёного платья. Мама недовольно цокнула языком, возвращаясь к работе над своим веером. Несмотря на то, что внешне они с дочерью были очень похожи, всё остальное, начиная от привычек и заканчивая взглядами на жизнь, у них было разительно отличающимся. Даже сейчас, в этот редкий момент тишины и идиллии, совершенно невозможно было назвать юную Пайнс копией своей родительницы. Женщина выглядела молодо, хоть мелкие морщинки в уголках глаз и выдавали её настоящий возраст, держалась статно, величественно, как и требовалось вести себя истинным аристократкам. Идеально ровная осанка, собранные в аккуратную причёску тёмные волосы, прекрасное платье без единой лишней складки, осторожная, ровная роспись широкого, дорогого веера — всё во внешности и действиях дамы было пропитано серьёзностью, стальной выдержкой и самоконтролем. Чего, конечно же, нельзя было сказать о её дочери, продолжающей то и дело ляпать цветными капельками на тёмный подол своего платья. Мэйбл осторожно подняла взгляд на маму, неосознанно задевая лицо кистью и оставляя на щеке след жёлтой краски. Женщина молчала, продолжая вырисовывать мелкие листочки дерева, оживающего на поверхности её веера. Это было странно. Обычно она не успокаивалась, пока не добивалась своего: постоянно твердила об осанке, сдержанности, ровности линий и о том, что её подростковая «цветная мазня» никогда не будет оценена по достоинству. Сейчас же она просто молчала, будто бы задумавшись о чём-то. Интуиция подсказывала, что что-то надвигается. Что-то серьёзное, ужасное, тревожащее... Но Пайнс гнала от себя эти чувства, продолжая добавлять яркие цвета в свою роспись. — Осталось две недели до вашего с Диппером дня рождения, — как бы невзначай замечает мама, даже не отрывая взгляда от своей работы. Мэйбл расплывается в улыбке, кивая. — Поверить не могу: вам будет целых семнадцать лет! Казалось, только недавно моя доченька была такой малышкой — а уже целых семнадцать! — женщина переводит глаза на дочь, смущенно трущую испачканную краской щёку рукавом платья. — Да, маменька, время летит действительно быстро! — девушка хочет вернуться к работе, но замечает неуверенность в глазах матери. Будто бы она хочет что-то сказать, но подбирает нужные слова и выжидает подходящего момента. Мэйбл пугает неизвестность, а интуиция, кажется, вот-вот сойдёт с ума, то и дело трезвоня в колокола где-то внутри, под рёбрами: «На помощь! На помощь! Надвигается буря! Помогите!». — Что-то вас тревожит, маменька? — Мэй, — женщина осторожно вынимает кисть из тоненьких подростковых пальцев, убирая её на стол, и берёт чужую ладонь в свою. Девушка замирает. Когда мать называет её так - ничего хорошего уж точно не случается. — Ты же понимаешь, что ситуация нашего рода сейчас не в самом лучшем состоянии. Мы с папой не молодеем, а вам с Диппером уже семнадцать. Многие твои сверстницы уже помолвлены, а некоторые - даже познали таинства супружеской жизни… Нет! — она строго прерывает Мэйбл, не давая вставить и слова. — Нет. Дай мне договорить, Мэй. Это не шутки, — девушка закрывает рот, так и не произнеся ни звука. — Спасибо, милая, это действительно важно. Женщина то и дело поглаживает ладонь дочери, пытаясь сделать голос как можно более приятным, пропитанным нежностью и настоящей заботой. Но Мэйбл не замечает этого - она неизменно цепляется за нотки строгости и недовольства, едва заметно проскальзывающие в словах матери. Она буквально кожей ощущает обвинение, спрятанное между строк и приторно-нежных действий: пока все нормальные девушки идут вперёд, продолжая жить, как и полагает аристократкам, Мэйбл, «глупый безмозглый ребёнок», застряла в бунтарском подростковом возрасте, не желая принимать традиционные женские ценности и порядки своей семьи. — Ты же умная девочка, Мэй, — продолжает мама, растягивая губы в лёгкой улыбке, — ты ведь прекрасно понимаешь, что рано или поздно пора вседозволенности закончится. Я не хочу, чтобы это сильно ударило по тебе, ты же такая нежная и чувствительная, словно маленький цветочек. Моя задача, как матери, сделать так, чтобы твой переход во взрослую, супружескую жизнь прошёл как можно менее травматично, — она говорит так притворно, так заботливо, что Мэйбл теряется, не находя в себе сил прервать чужой монолог. Где-то под рёбрами запертой птицей бьётся о грудную клетку недовольство, несогласие, паника, граничащая с истерикой. «Почему я должна это делать? Почему она не даёт мне выбора? Я не хочу! Я не хочу! Рано. Рано! Ещё рано! Ещё так чертовски рано! Нет, пожалуйста, матушка, я хочу пожить, пожить ещё чуть-чуть, хочу быть свободной! Пожалуйста, матушка, не делайте этого! Не говорите так!». — И поэтому я уговорила твоего отца сделать всё возможное, чтобы выбрать тебе наилучшего избранника. У него замечательная, просто прекрасная, уважаемая в обществе семья! Он видел тебя на последнем бальном вечере и, как говорят его родители, влюбился по уши с первого взгляда! Он понравится тебе, Мэй - идеальный молодой человек для такого цветочка, как ты! — женщина сжала ладонь дочери чуть сильнее, всё ещё не позволяя той вставить и слово. Она давила одним лишь взглядом, своей невероятной уверенностью в том, что её действия и решения - единственные правильные. Мэйбл не могла ей противостоять. Никогда не могла. — В эту пятницу они посетят наше поместье с семейным визитом, чтобы вы могли познакомиться и узнать друг друга поближе. Говорят, особняк, выделенный их сыну, находится у самого побережья - там постоянно веет свежим морским ветерком и можно увидеть настоящих дельфинов своими глазами. Разве это не прекрасно, Мэй? Мэйбл стушевалась. Она не могла найти правильных слов. С самого детства обучаемая не перечить, не задавать лишних вопросов и не спорить - действительно маленький, слабый цветок. Роза, потерявшая шипы, не имеющая совершенно никакой возможности защитить собственные алые лепестки. Девушка, не имеющая права сражаться за свою жизнь. Такая же, как и сотни других, разбросанных по земному шару. Просто смешно. — Это прекрасно, матушка, — юная Пайнс растягивает на губах привычную широкую улыбку. В глазах матери сквозит одобрение, вперемешку с небольшой гордостью - не за дочь, а за себя, за то, что смогла убедить «непутёвую», за то, что смогла воспитать в ней хотя бы капельку покорности. — Но что если мы совершенно не понравимся друг другу? Вдруг я не понравлюсь, когда мы узнаем друг друга поближе? — она прятала взгляд, комкая в свободной руке подол с яркими цветными следами. — Ох, милая, это же просто знакомство, — женщина перешла на шепот, чуть приблизившись к дочери, — первое свидание, если так будет приятнее. Ничего особенного в этом нет. Тем более, моя дорогая Мэй, — мама убрала от лица Пайнс прядку, перепачканную в краске, заправляя её за ухо. От Мэйбл не укрылось, с какой брезгливостью женщина вытерла оставшийся на аккуратных пальчиках жёлтый след об идеально-белый платочек. — Тебе не стоит беспокоиться — такая прекрасная юная леди придётся по вкусу любому уважающему себя молодому человеку. Мэйбл чувствует, как глубоко внутри разрастается ураган недовольства, смешанный с паникой и страхом. Она улыбается, поднимаясь с матерью по долгой, устеленной красным ковровым покрытием лестнице, не дрогнувшим голосом желает ей спокойной ночи, наблюдая за тем, как закрывается дверь родительской спальни. И как только она оказывается вне досягаемости этих тёмных, осуждающих буквально за каждое движение глаз, она позволяет себе немного вольностей. Вихрем поднимаясь к себе в комнату, Пайнс едва ли не сбивает с ног брата, который, видя слёзы в глазах близняшки, даже не успевает задать вопроса - она сразу же выбирается из его рук, прячась за дверями собственной комнаты, запирая их, словно это может хоть чем-то помочь. Словно может что-то исправить. Диппер стучится несколько раз, пытается выманить сестру на разговор, но, так и не получив ответа, уходит. Мэйбл, сползшая по двери на пол, прикрывает рот руками, не позволяя себе расплакаться. Только когда шаги исчезают в глубине коридора и где-то далеко раздаётся едва слышный хлопок двери, девушка позволяет себе разреветься. Она плачет, размазывая слёзы по лицу, и не знает, где ей в моменты столь сильной душевной бури найти приют. Как двигаться вперёд, если сквозь непогоду не различаешь даже света родного маяка? Она выбирается из неудобного платья, сбрасывая его на ходу, топчась босыми ногами по дорогущему материалу, переодевается в шёлковую ночную рубашку. Путаясь в собственных мыслях и ногах, добирается до огромного окна, украшенного витражом, прикладывает ладонь к холодному стеклу, прикасается к нему лбом. В такие моменты ей кажется, что небо, усыпанное звёздами, протягивает свою руку, прикладывая её с другой стороны - переплетая пальцы, поддерживая без всяких слов и сложных, запутанных выражений. Мэйбл глотает слёзы, стараясь убедить себя в том, что всё в порядке. «Поговорить» из уст её мамы ведь не значит «выйти замуж», правда? Правда? Боже, пожалуйста, пожалуйста, пусть это окажется правдой, ради всего святого. Она ведь ещё совсем ребёнок, она не готова покинуть свой дом, оставить позади счастливое время и Диппера. Оставить стрельбу из лука, запрещённые вылазки в лес и прочие «отвратительные-и-совершенно-не-женские» хобби. Оставить где-то там, далеко-далеко надежду на то, что дядя Форд когда-то возьмёт её с собой и прокатит на настоящем корабле, чтобы посмотреть на ту-самую-русалку-с-головой-рыбы. Мэй ведь действительно верит, что она существует, действительно ждёт! Оставить долгие летние поездки к дяде Стэну, во время которых она так любила перебирать разнообразные артефакты у него в лавке под недовольное бурчание о том, чтобы девчушка ничего не разбила. Она ведь любила каждый его рассказ о безделушках, о том, как они сюда попали и почему именно за них всякие «верящие в магию невежды» готовы отваливать кучу золота. Она действительно любила! Она не готова променять всё это на бальные вечера, бесконечные разговоры «о великом» с такими же дамами, на роль скрывающейся за мужчиной жены, имеющей право лишь красиво улыбаться, пряча кокетливое хихиканье за оббитым розовыми перьями веером. Не готова променять это всё на замужество. Она не готова, чёрт, она не готова! Пайнс оседает на пол, всхлипывая. Она смотрит на звёздное небо и впервые так сильно молится всем богам. Молится, умоляя о том, чтобы её жизнь осталась в её руках. И небо будто бы отвечает - падающей звёздочкой, пересекающей тёмный небосвод. Промелькнувшей мимо, словно надеждой на светлое будущее. Надеждой на то, что всё будет в порядке.

***

— Сэр, это… Это падающая звезда! Капитан, рассматривающий карту, цокнул языком, переводя взгляд на небо. Тёмное полотно, усыпанное маленькими сияющими точечками, действительно пересекалось массивной падающей звездой. Он на секунду замер, засматриваясь на столь необычное в этих краях явление, а после тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. — И что ты хочешь мне этим сказать? — капитан поправил повязку на глазу, неотрывно смотря на посмевшего заговорить мужчину. Тот явно стушевался под таким взглядом, но всё же продолжил, неловко перебирая в руках верёвку. — Ну как же, сэр, — он поднял взгляд на небо, а после вновь перевёл на собеседника, всё ещё говоря неуверенно, но с напором, — это же падающая звезда! Падающие звёзды – редкость. Может быть, это знак? Капитан фыркает, даже не пытаясь сделать вид, что данное заявление его как-то тронуло. Стремящиеся вниз небесные тела не должны никак влиять на чужие планы. Тем более – на его. — Если мы не поторопимся сейчас же, то упустим торговый корабль, — он снова пробежался взглядом по раскрытой карте, мысленно расставляя несколько точек, особенно важных для путешествия. — Курс на северо-восток, господа, и пусть никакие падающие звёзды нас не остановят! С палубы раздался дружный, выражающий всеобщее согласие, крик, и работа двинулась с удвоенной скоростью. Капитан аккуратно сложил карту, убирая её в сумку, и подошёл к борту, вглядываясь в даль. Море сегодня действительно было беспокойным.