Под жемчужными парусами

— Мы подписали брачный контракт! На вашем с Диппером дне рождения будет сделано официальное объявление о помолвке. Сердце пропустило удар. Пожалуйста?.. — Разве ты не рада, милая? Мэйбл пошатнулась, хватаясь рукой за стоящий рядом шкаф, и едва ли не опрокинула его на себя. Вовремя подоспевшая мама схватила побледневшую дочь за плечи, встряхнув, пытаясь привести в себя, остановить надвигающуюся, словно бурю, истерику. Девушка улыбалась, говоря, что всё в порядке, всё хорошо, она справится, но из глаз безостановочно текли слёзы. Столкнувшись с раздражённым взглядом матери, Пайнс застыла на секунду. Ах да, точно, зачем она вообще пытается сделать вид, что всё нормально, что она нормальная? Ей же плевать. Ей всегда было плевать. Мэй резко вырвалась из рук матери, делая несколько шагов назад и путаясь ногами в подоле слишком длинного платья. — Почему? — её голос звучал хрипло. Всё то время, пока она приходила в себя после разговора с Гидеоном, она молчала, вглядываясь в небо через витражное оконное стекло. Она представляла в голове подобный вариант развития событий, пыталась подготовить себя к нему и отыскать в глубине души нужные слова, но всё всегда происходит не так, как мы хотим. И именно поэтому все заранее придуманные фразы затерялись среди эмоций и чувств, враз вырвавшихся наружу. — Неужели тебе настолько плевать на меня? Объясни же мне, почему? — Мэйбл Пайнс, — голос женщины стал серьёзным, тут же растеряв всю свою доброжелательность и радость. Между аккуратных тонких бровей залегла глубокая морщинка, а скрещенные на груди руки были тем жестом, по которому близнецы обычно определяли, что «конец близок» и что родительница на них крайне зла. — Немедленно прекрати свои подростковые истерики. Чему тебя учили столько времени? Неужели все деньги, выделенные на гувернанток, были потрачены зря и из тебя всё-таки выросла невежественная прачка? Я и не удивлена, ты всег… — Хватит! — прервала монолог матери Мэйбл. Она принялась вытаскивать из волос дорогие украшения, бросая их на пол. Женщина охнула, прикрыв рот ладонью — их фамильные украшения с драгоценными камнями, которые она когда-то получила от своей матери… Непозволительно! Мэй знала, что непозволительно. Она, чёрт возьми, лучше всех знала, насколько это непозволительно. Именно поэтому она сейчас бросала чёртовы заколки на пол, позволяя причёске окончательно развалиться, а русым волосам — водопадом струиться по плечам. Её мать ненавидела распущенные волосы. Мэйбл словила себя на мысли, что её мать, видимо, ненавидела всё, что было связано с её «неправильностью» начиная от ненормально ярких красок на веерах и заканчивая вечно путающимися локонами. Именно эти мелкие частички и составляли настоящую Мэйбл Пайнс — девочку с самой яркой улыбкой и заразительным смехом, девочку с добрыми глазами и тысячей увлечений, девочку, без которой не обходилось ни одно торжество в доме, которая даже в самый обычный день могла внести капельку праздника и солнечного света. Девочку, которую миссис Пайнс так сильно ненавидела. — Хватит, понимаешь, хватит! — Мэй остановилась, задыхаясь от рвущихся наружу слёз. Её сдавила обида, обида, которую она столько времени держала внутри, не позволяя ей вырваться наружу. Держала внутри, стараясь хотя бы немного походить на «нормальную» дочь, о которой всегда мечтали её родители. Она так старалась, что в конце концов почти забыла, какого это — быть настоящей. — Ты всегда говоришь так. Ты великолепная, ты прекрасная, на тебя нужно равняться, твои решения всегда правильные. Я не могу спорить, я не могу говорить, я не могу интересоваться. Я ничего не могу, понимаешь, ничего? — Мэйбл Пайнс, если ты немедленно не… — Помолчи! — девушка выставила руки ладонями вперёд, пытаясь заставить женщину перестать приносить ей ещё больше боли. — Почему ты никогда меня не слушаешь? Почему ты считаешь, что ты знаешь всё лучше всех? Ты… Ты вообще видела этого человека? Я не смогу жить с ним! Я не люблю его! Он мне даже не нравится! — Оставь «любовь» для служанок! — строго отметила мать. Она вообще не повышала голоса, но при этом её слова всё равно били в самую точку. Могли сдавить Мэйбл шею лишь только своей безразличностью, бешеной, ненормальной безразличностью и презрением, читающимся между строк. Без крика и шума. Одним своим существованием. — Ты прекрасно знаешь, что это лучший вариант из всех. Скажи спасибо, что они не отвернулись от такой невоспитанной невежды, как ты! Будь благодарна судьбе, за то, что она предоставила тебе такой шанс! — Благодарна за что? За то, что меня запрут в четырёх стенах без возможности делать то, что я люблю? Ты не слушаешь меня… Ты не слышишь! Я не хочу существовать как тень его семьи, я не хочу уничтожать себя только ради того, чтобы быть идеальной женой и не выделяться на фоне своего муженька! Я хочу быть свободной, чёрт, мама, я просто хочу быть свободной! И если это всё из-за ваших с отцом проблем, то я… — Мэй запнулась, выпрямляя спину и поднимая подбородок. Она не сдастся. Пусть проигрыш остаётся в ладонях любого другого человека — она не отступится. Она же Мэйбл Пайнс, как она может опустить руки? — То я не хочу расплачиваться за ваши ошибки. Миссис Пайнс нахмурилась, окинула дочь презрительным взглядом и тут же покинула комнату спокойным шагом, хлопнув дверью. Мэй застыла. Ни слова. И это… Это всё? Она вот так вот уйдёт и оставит её… Оставит её здесь? Оставит её наедине со своими мыслями и решением, которое невозможно оспорить? Просто возьмёт и… И уйдёт? Девушка опустилась на пол, обнимая себя руками, и попыталась остановить рыдания, всё так же рвущиеся наружу. Сколько бы Мэйбл ни старалась, она всегда будет проигрывать. Просто потому, что в этой игре такие правила. Её победа попросту не предусмотрена. Что бы она ни делала — всё уже решено. Просто потому что так нужно. Так делали веками и так нужно делать сейчас — а она, видимо, слишком глупа, чтобы осознать такое положение дел, слишком глупа, чтобы просто взять и сдаться, поняв, что выхода из бесконечного замкнутого круга нет. Дверь отворилась и Мэй подняла покрасневшее опухшее лицо, сталкиваясь взглядом с человеком, выронившим из рук поднос с чаем. Фарфор с громким звуком ударился об пол, рассыпаясь на осколки. — Мэйбл?.. *** За последние пятнадцать минут с Диппером девушка начала себя чувствовать намного лучше, чем за все три часа, проведённые в одиночестве. Он, поняв всё без слов, тут же вызвал служанку, которая буквально через несколько минут вновь постучала в двери, принеся настойку чего-то успокаивающего — Мэй не особо вдавалась в подробности — и новые чашки с чаем. Парень поблагодарил её и, поставив поднос на столик, приказал девушке немедленно раздеваться. В любой другой ситуации она бы наверняка начала кричать на брата и упрекать его в том, насколько плохо это звучит, но сейчас ей было не до того. Кивнув, она безвольной куклой поднялась с пола, позволяя брату расшнуровать корсет, а после приняла из его рук найденную в шкафу шёлковую ночную рубашку. Пока он стоял, молча вглядываясь в ночной пейзаж, открывающийся из окон комнаты, Мэй кое-как вылезла из тяжёлого платья и переоделась в «домашнее», тут же почувствовав себя лучше. Вместе с платьем, соскользнувшим с тонких плеч на пол, будто бы исчез тот груз, который она таскала с собой, всё время повинуясь матери и постоянно замалчивая свои обиды. Мэйбл действительно чувствовала себя лучше несмотря на мелкую дрожь, бьющую всё тело и слёзы, медленно катящиеся из глаз. Усадив сестру на кровать, Диппер накинул ей на плечи плед и вручил в руки небольшую хрустальную рюмочку. Не думая, она опрокинула её содержимое в себя, тут же морщась от ужасного вкуса. Брат в тот же момент протянул ей чашку с подостывшим чаем, чем она и воспользовалась, дабы перебить до тошноты противный вкус какой-то успокоительной травяной настойки. Они сидели так — в темноте и тишине, освещаемые светом полной луны, проходящим сквозь витражные окна, и казалось, что весь мир вдруг замер, позволив этим двоим провести немного времени вместе. В последнее время они редко вот так вот были наедине, поэтому сейчас такой простой момент объединения душ был для них важен, словно глоток свежего воздуха. — Всё прошло не слишком хорошо, да? — Мэйбл кивает, отставляя в сторону чашку с чаем и покрепче зарываясь носом в покрывало. — Мне жаль, Мэй. Не обижайся на маму, — после долгой паузы вдруг продолжил Диппер, обнимая притянутые к груди колени руками. Сейчас он совершенно не выглядел как почти-семнадцатилетний юноша, да и она не была похожа на серьёзную леди — два маленьких, потерянных среди большого жестокого мира ребёнка. Запутавшиеся, но всё ещё держащиеся друг за друга, как за последнюю родную вещь. — Она не со зла. Ты ведь знаешь, проблем сейчас не оберёшься. Она беспокоится, что мы пропадём, если наша семья продолжит спускаться по социальной лестнице. Папа со своими азартными играми проиграет не только наш дом, но и наше нормальное будущее, так что возможно она действительно права. Мэйбл не отвечает. Комкает в руках колючую ткань покрывала, буравит взглядом разброшенные по полу драгоценные украшения. Для неё всё происходящее кажется ненормальным, сюрреалистичным, будто бы её обычную жизнь вдруг взяли и вывернули наизнанку, выставляя напоказ все некрасивые швы, узелки и ошибки, словно у одной из этих огромных вышитых картин, висящих в холле. Ненормально. Неправильно. Отвратительно до безобразия. Ужасно. — Почему мы должны расплачиваться за их грехи, Дип? — Мэй никогда раньше не задавала такой прямой вопрос. Ей было страшно. Страшно признаться самой себе, что она действительно та самая «неправильная дочь», у которой в голове день и ночь крутится лишь один вопрос: «Почему моя жизнь рушится из-за чужих ошибок?». Она ненавидела себя за эти мысли, но ничего поделать не могла. Руки дрожали, и девушка поспешила спрятать их под покрывало, чтобы лишний раз не тревожить брата. — А что нам ещё остаётся делать? Мы получаем от них не только огромный особняк, богатый капитал и известное имя, Мэй, — Диппер повернул голову, сталкиваясь взглядом с сестрой. — Со всем этим мы наследуем и их ошибки, проблемы и долги. Потому что не бывает на свете чего-то абсолютно светлого или абсолютно тёмного — у любого события есть две стороны. — Но я не хочу становиться частью ни одной из этих сторон, — девушка вновь почувствовала, как по лицу текут неконтролируемые слёзы, и тут же шмыгнула носом, принявшись вытирать солёные капельки со щёк. Брат вздохнул, одной рукой приобнимая Мэйбл. Она замерла на секунду, а после прижалась к нему сильнее, обнимая в ответ. — Мне не нужно всё это, Дип. Я не хочу этот чёртов особняк и известную фамилию, и деньги их тоже не хочу, — при одном только воспоминании о ссоре с матерью и помолвке, тело вновь начинала бить крупная дрожь. — Я просто хочу быть свободной и счастливой, Дип. Почему… Почему это так сложно? Они просто потерянные дети, вынужденные столкнуться с чужими проблемами. Вынужденные бороться с последствиями неправильных решений своих родителей. Вынужденные идти вперёд, потому что больше некуда. Вынужденные бросать свои идеи и мечты ради того, чтобы вновь поднимать из пепла имя, которое свергли с Олимпа не они. Они всего лишь дети. Мэйбл не знает, сколько времени проводит в объятиях Диппера — просто в один момент она успокаивается достаточно, чтобы отпрянуть от брата и, утерев слёзы, сообщить, что она в порядке. Девушка бегло напоминает, что завтра ему нужно ехать к Нортвестам, чтобы познакомиться с их дочерью, а он тут сидит, нянчится с ней. Дип лишь смеётся, легко потрепав близняшку по волосам. — Давай ты выспишься, придёшь в себя, а я завтра приеду от Нортвестов и мы с тобой пойдём погулять на пристань? Мы давно там не были. Тем более после поездки мне будет, что рассказать, а ты как никто другой сможешь выслушать. Выспись только и не забудь позавтракать, — девушка кивает. Несмотря на то, что в темноте её жест едва виден, брат замечает его, улыбаясь ещё шире. — Обещаешь, Мэй? — он протягивает ей мизинчик. Немного помешкав, Мэйбл протягивает свой в ответ и почти что официально закрепляет конец их позднего диалога, растягивая губы в слабой, едва заметной полуулыбке. — Обещаю, Дип.