Потерянный

Сигаретный дым вьется плотными кольцами, взлетает выше — когда Никите надоедает, и он делает резкий выдох, — и растворяется в сизом предрассветном небе без остатка. — Я никогда не говорил тебе спасибо, — произносит негромко Паша, устав от затянувшейся паузы в разговоре, — за оказанное доверие. Вы с парнями могли бы, скажем, присоединиться к «Стервятникам»... Никита кидает на него вполовину недоверчивый, вполовину насмешливый взгляд. При его-то обычной скупости на эмоции — верх щедрости. Паша разводит руками, объясняя с приглушенным смешком: — У них был недобор. А Лимбо оказался на поверку не так уж и плох. «Он ведь так и не попытался остановить вас на тракте». — А я никогда не говорил тебе спасибо за то, что ты принял нас как родных. Со всеми цирковыми «сюрпризами», — хмыкает Никита, туша окурок между указательным и большим. Убирает под пленку сигаретной пачки и дружески хлопает Пашу по плечу. — Так что мы квиты. Какое-то время они молча стоят на обочине разбитой дождями дороги, проложенной сквозь выжженное поле. Наблюдают за Германом и Егором, которые перепроверяют походные рюкзаки и сортируют оружие по внешним и внутренним карманам. — Что собираетесь делать дальше? — любопытствует Паша, не спеша возвращаться к джипу и присоединяться к сборам. Вряд ли, впрочем, он справится лучше человека, у которого существует список даже для носков. Его, блядь, Пашиных носков. — Рванем на север. — Никита пожимает плечами. Щурится от легкой холодной мороси, опустившейся на поле вместе с ветром. — Заглянем на Санкт-Петербургские острова, на малую родину Германа. — Никита фыркает. — Хоть увижу знаменитую докатастрофную архитектуру, про которую так много болтают. Немного поживем по гражданке, в общем... Потом, наверное, до Архангельска. Там всегда есть необходимость в наемниках. Да и Миша верно сказал. Пока существует программа «С-42», у нас будет работа. — Никита вздыхает и вдруг говорит быстро, как будто боится, что через секунду ему уже не хватит на эти слова душевных сил: — Может, свидимся. — Может, свидимся, — эхом повторяет Паша и чувствует ком, остро вставший поперек глотки. Еще ночью момент прощания казался ненастоящим и далеким, и вдруг — наступил необратимо, как сошедшая с гор лавина. Они вот-вот разойдутся, и кто знает, когда случится неопределенное и полное неоправданной уверенности «может, свидимся». — Поговори с ним, — советует Никита, сухо улыбаясь, и качает головой в ту сторону, в которую Паша хочет, но никак не может обернуться. — А то потом будешь жалеть. Паша кивает, отворачивается и заставляет себя проплестись вдоль обочины. Разумеется, он не уйдет молча. — Помочь? — спрашивает хрипло, остановившись поодаль. Девчонки не отвлекаются от проверки палаток и посуды по длинному списку, который громко озвучивает Саша. Только Ян поднимается на ноги, отрываясь от копания в своем рюкзаке. Сует руки глубоко в карманы черной куртки, привычно сутулит плечи и становится похожим на нахохлившегося по зиме грача. Он отходит вместе с Пашей на несколько метров, подальше от общей кипучей возни и легкого, почти веселого спора Тани и Эврики по поводу сварочного аппарата, который последняя пытается упаковать в резервную сумку. — Я так понимаю, вы с девчонками собираетесь на базу майора Кайзера? — спрашивает Паша деланно бодрым тоном. — Типа того... — Ян трется щекой о плечо. Часто-часто моргает, скрывая слезы, от чего сердце Паши бьется в учащенном беспощадном ритме. — Мне ждать открытку в конверте? — спрашивает Паша, чтобы хоть немного сбить градус витающего в воздухе напряжения. Ян непонимающе вздергивает брови. — С приглашением на свадьбу, — разжевывает Паша, криво неуверенно улыбаясь. — Или мне сделать вид, что я не заметил, где птичка гнездо свила? — Иди ты, — буркает Ян, улыбаясь сквозь силу в ответ и краснея неровными пятнами. — Иди ты, Климов, знаешь куда?.. Он запинается, останавливается как вкопанный посреди пустой дороги, и Паша останавливается тоже. Ян вдруг прижимает ладони к лицу, содрогаясь всем телом крупно: Паша, не раздумывая больше ни секунды, рывком притягивает его за плечи и крепко, до боли в лишь недавно оправившейся от пули груди, обнимает. Ян тихо плачет ему в плечо, а Паша просто гладит его по худой спине и позволяет теплым слезам срываться с носа на его взлохмаченную светлую макушку. Наверное, Ян не ждет от него ни красивых речей, ни признаний. После всего, что они вместе пережили, Паша знает наверняка — им не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Но он все равно шепчет Яну на ухо, когда легкое покалывание под сердцем подсказывает, что пора: — День, когда я снова встречу своего брата, будет лучшим в моей жизни, Грачевский. Я буду ждать этого дня. Ян сжимает отвороты его куртки в кулаках. Прижимается лбом к его плечу в последний раз, прежде чем поднимает голову и говорит твердо — несмотря на всю мягкость и уязвимость, которые дарит взгляд его больших темных глаз: — До встречи. — До встречи. Ян отстраняется и быстрым шагом возвращается к девчонкам. Первыми уходят Никита, Егор и Герман. Обнимают каждого, а Егор сует Зажигалке в руку что-то, смутно напоминающее кулон на потрепанной бечевке. Они закидывают рюкзаки на спины. Паша ловит себя на мысли, что уже видел их такими однажды — в тот далекий день, когда они прибыли с севера, чтобы присоединиться к только сформированному отряду «Бойня». И уходят они так же: впереди идет Никита, на ходу раскуривая очередную сигарету. Немногим позади шагают, доверяя путь своему капитану, Герман и Егор, изредка сталкиваясь плечами и перебрасываясь уже не слышными отсюда фразами. Всего несколько минут пролетают в короткий миг — и все трое скрываются в мутной пелене мороси на дороге, резко виляющей вниз по ту сторону холма. И настает очередь Паши и Леши. Обнимать каждого, бережно забирать в укромный угол памяти их улыбки и звуки их голосов. Давать последние шутливые напутствия шмыгающему носом Мише, будто он снова — ефрейтор, которому не обойтись без совета старших. Подкалывать Сашу и Яна. Благодарить девчонок за службу. — Ты точно собрал все? — язвительно уточняет Паша, наконец закидывая рюкзак на плечи. Он с недовольством отмечает, что рюкзак куда легче, чем был до погрузки в джип — видно, Леша по-тихому переложил себе часть вещей. — Я буду очень зол, если не найду те носки с авокадо. Леша с чувством закатывает глаза. Они проходят пару сотен метров по дороге, а затем сворачивают на узкую тропу, ныряющую в поле. Паша оборачивается всего лишь раз, на границе леса, чтобы рассмотреть напоследок далекие еле различимые фигурки, оставшиеся позади. Махнуть, зная, что никто уже не увидит. — Итак, я думаю, настало время открыть тебе страшную тайну... — делится Паша. Они заходят в лес, и кроны сосен смыкаются высоко над ними, скрывая разбавленное утренними красками небо. — Уверен? — фыркает Леша, на ходу оборачиваясь через плечо. Замечает наигранно серьезным тоном: — Может, подождешь пару километров? А то пока у меня есть заманчивая возможность вернуться к Яну и девчонкам. — Так и быть, — смеется Паша хрипло, — подожду. Они идут все дальше в лес, и Паше мерещится, будто они уже проходили прямо здесь. Отодвигали еловые лапы, перешагивали коряги и сверялись с компасом на перепутье. Только спустя полчаса, что раздумывает, где мог увидеть эти места раньше, он понимает. Дело не в этом лесу. Не в этой или сотнях других троп и дорог. — И что же за страшная тайна? — спрашивает с улыбкой Леша, когда они выходят к мелкой лесной реке и направляются медленно вниз по ее течению. — Прости, что не сказал раньше. — Паша изо всех сил сдерживает желание ухмыльнуться. — Но я вообще не умею готовить. Дело в том, что это его собственный путь. Без конкретной пока и ясной цели и просчитанного до мелочей плана, но тот, на котором он никогда не потеряет себя. Путь бок о бок с ним. Вперед. Туда, где в оседающем пепле от сгоревших мостов маячит долгожданный свет.